Вениамин Каверин. Два капитана - Сторінка 7 - Форум Христинівки. Спілкування онлайн бібліотека Наконечний
Субота, 10.12.2016
Вітаю Вас Гість | RSS
На наш сайт можна потрапити за зручними адресами: http://kh.ck.ua та http://promisto.net

Провінційне містечко Христинівка - вільний, незалежний, незаангажований сайт. Всі надіслані матеріали публікуються без будь-якої цензури та редагування, звісно ж, якщо вони не суперечать діючому законодавству, нормам моралі та правилам сайту --- Хочеш, щоб твої конкуренти вночі не могли заснути? Замов рекламу в газеті "Христинівська сорока" м. Христинівка, вул. Гагаріна (біля міського телевізора, приміщення НАСК "Оранта") тел.: 063-810-54-36, 096-037-77-88, 098-888-54-56, 095-624-40-40
[ Нові повідомлення · Учасники · Правила форуму · Пошук · RSS ]
Сторінка 7 з 10«125678910»
Форум Христинівки. Спілкування онлайн бібліотека Наконечний » Місто Христинівка та район » Христинівка в літературі » Вениамин Каверин. Два капитана
Вениамин Каверин. Два капитана
АдмінДата: Понеділок, 25.01.2010, 01:04 | Повідомлення # 91
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава седьмая
ЗИМА

В ноябре я получила комнату в одном из пригородов, на берегу
Москвы-реки, и сразу же переехала, хотя Валя с Кирой в один голос заявили,
что без меня из семейной жизни у них ничего не выйдет, а Александра
Дмитриевна добавила, отведя меня в сторону, что теперь и она уйдет, потому
что я была "все-таки каким-то громоотводом для чернобурых лисиц" и без
меня Валя заговорит ее до смерти.
Комната была в новом доме, и нельзя сказать, чтобы этот пятиэтажный
дом, одиноко торчавший на пустом берегу, имел особенно привлекательный
вид. Рабочие только что ушли - и даже еще не ушли, а возились во дворе,
убирая строительный мусор; ванны еще стояли на лестнице, здесь и там еще
висели забытые ведра с краской.
Теперь до пригорода В. можно добраться в десять минут на метро, а
тогда нужно было добрый час тащиться на трамвае. Теперь В. - та же Москва,
а тогда это было скучное место, и наш неуклюжий одинокий дом, который так
и хотелось огородить, выглядел очень странно рядом с дряхлыми дачами,
украшенными столбиками, перильцами и резными петушками.
Но не только домом - и комнатой своей я не могла похвалиться. У нее
было только одно достоинство - прекрасный вид на Москву-реку, которая и
зимой была хороша, особенно под вечер, когда сумеречный рассеянный свет
приходил откуда-то издалека и под сугробами появлялись чистые овальные
тени. И мне представлялся маленький портовый городок за Полярным кругом,
где по деревянным улицам ходят в упряжке олени. "Но рядом с оленями, -
писал Сеня, - бегут вперегонки лесовозы и автомобили, лошади и ездовые
собаки, и таким образом перед глазами проходит вся история человечества,
начиная с родового строя и кончал социалистической культурой. Сейчас
строим новый город, везде срубы и срубы, улицы засыпаны щепкой, и
управление аэропорта переехало в новый великолепный трехэтажный дом с
"холлом" - по вечерам мы сидим в этом "холле" и читаем Вольтера.
Интересно, что этот "современный" автор стал у нас уже так популярен, что
цитаты из его произведений украшают стенные газеты. Я думаю о тебе так
много, что мне даже странно, откуда берется время на все остальное! Это
потому, что все остальное - это тоже каким-то образом ты, особенно в
полете, когда думаешь что-нибудь или поешь и снова думаешь - все о
тебе..."
В ту зиму у меня было довольно трудно с деньгами, потому что мне
присылали деньги из Уфы, где находилось Башкирское геологическое
управление, и часто задерживали. Время от времени приходилось посылать
ругательные телеграммы. Кроме того, мне негде было обедать, а готовить
себе я ленилась. Словом, я совершенно одичала и однажды, примерив свое
шелковое парадное платье, села и стала плакать от злости.
Первый раз за всю зиму я собралась в театр - к Вахтангову, на
премьеру "Человеческой комедии", - и оказалось, что у меня старомодное
платье с какими-то хвостами, которых уже сто лет как никто не носит. Потом
мы с Кирой что-то сделали с платьем - подкололи, подшили. Но вечер был
испорчен.
Это была одинокая зима в В. - такая одинокая, что едва ли не самым
частым моим гостем был Ромашов. Теперь трудно было представить себе, что
это тот самый Ромашов, который говорил, что убьет меня и себя. Он приезжал
вежливый, спокойный, всегда прекрасно, даже франтовато одетый и говорил со
мной ровным голосом, вероятно, тем самым голосом, которым он читал лекции
у себя в институте...
Однажды он приехал очень усталый и голодный. Я сказала:
- Миша, хотите чаю?
Он сухо поблагодарил и отказался. Очевидно, он хотел показать, что не
стремится к другим отношениям, кроме деловых, а деловые - это была
экспедиция и все, что к ней относилось.
Почему он занимался ею? Конечно, потому, что дело касалось меня и,
следовательно, "не могло быть для него безразлично". Но здесь была и
гордость - он как бы хотел показать, что я нисколько не обидела его своим
отказом. И был, без сомнения, план, - вероятно, все тот же: жениться на
мне с помощью каких-то тупых и сложных интриг. В нем самом было что-то
тупое и одновременно сложное - в этой важности и в самом застывшем лице с
детскими оттопыренными ушами. Но вдруг мелькало и что-то страшное. Недаром
Иван Павлович как-то сказал, что это очень сложный человек, во всяком
случае - способный на сильное движение души.
Но мне до его души было мало дела. Разумеется, я не писала Сане, что
он у меня бывает. Саня сошел бы с ума - тем более, что у меня почему-то
всегда получаются сухие, холодные письма...
Вдруг оказалось, что в Главсевморпути далеко не уверены в том, что
поиски следует поручить именно Сане. Он еще молод, и, хотя у него большой
стаж, на Севере он работал еще сравнительно мало. Он известен как хороший,
исполнительный пилот, но справится ли он с таким сложным делом, требующим
организационного дарования? Вообще, что он за человек - помнится, в
каком-то журнале его ругали за клевету, он кого-то оклеветал, кажется
Н.А.Татаринова, известного полярного деятеля и двоюродного брата капитана.
И я требовала, чтобы редакция журнала напечатала опровержение, я
доказывала, что организация поисковой партии, состоящей из шести человек,
не такое уж сложное дело, я требовала, чтобы поиски капитана Татаринова
были поручены тому, кто с детских лет был воодушевлен этой мыслью, и
никому другому.
Ромашов знал об этих хлопотах. О чем он думал, на что надеялся - я не
спрашивала, и он не начинал разговора. Но был день, когда я догадалась о
многом.
У меня не было никакого сомнения в том, что если экспедиция
состоится, я поеду на Северную Землю вместе с Саней. Я написала об этом
начальнику Главсевморпути и предложила свои услуги как геолог. Вскоре
пришел ответ из сектора кадров и, к сожалению, совсем не тот, которого я
ожидала: мне предлагали работу на одной из полярных станций - по моему
выбору - и просили явиться в Главсевморпуть для переговоров.
В этот день я поздно вернулась домой - как всегда, когда попадала в
"город", - и на лестнице вспомнила с досадой, что забыла запереть дверь.
Между тем кто-то расхаживал у меня в комнате - без сомнения, воры. Но это
были не воры. Это был Ромашов, который остановился, когда я вошла, и я
сразу увидела, что он очень расстроен.
- Я прочитал это письмо, - сказал он, не здороваясь. - Вы хотите
ехать в экспедицию, вот что!
Я посмотрела на него и невольно вспомнила, что в школе его дразнили
"совой". У него были совершенно круглые глаза, и в эту минуту он был
удивительно похож на сову. Но это была довольно большая сова, которая
крикнула: "Вот что!" и с трудом перевела дыхание.
- А зачем вы читаете чужие письма? - спросила я довольно миролюбиво.
- Это не полагается, Миша.
- Вы скрываете от меня! А сами за моей спиной хлопочете чтобы уехать!
- Миша, что вы, в уме? Не хватает еще, чтобы я у вас спросилась!
Он вдруг как-то странно всхлипнул - не то засмеялся, не то заплакал.
- Я сам, - высоким голосом сказал он, - если вы хотите, сделаю это.
Хорошо, вы поедете!
Я промолчала. Мне почему-то не хотелось его обижать.
- Почему вы молчите?
- Потому, что не намерена отвечать на ваш вздор
- Катя, Катя!
- Послушайте, - сказала я спокойно, - вам нужно, знаете что?
Отдохнуть. Вы устали. С чего вы взяли, что я останусь в Москве?
- Да, вы останетесь.
Я хотела засмеяться, но он шагнул ко мне, и у него стало такое лицо,
что, кажется, еще секунда, и он бы меня ударил.
- Ну, вот что, дорогой мой, - сказала я все еще спокойно, но уже не
так, как бы мне хотелось, - где ваше пальто и шляпа?
- Катя! - снова с отчаянием пробормотал он.
- Вот вам и "Катя". Я знаю, на что вы рассчитываете, даже если бы я и
осталась. Вы, вероятно, совсем сошли с ума, но это меня мало интересует.
Ну-с?
Он молча надел пальто, шляпу и вышел.
Осенью 1935 года экспедиция была, наконец, решена. Известный полярник
профессор В. выступил со статьей, в которой высказывал убеждение, что,
судя по дневникам штурмана Климова, "материалы экспедиции Татаринова, если
бы их удалось найти, могли бы иметь значение и для современного изучения
Арктики". Даже мне эта мысль показалась слишком смелой. Но неожиданно она
подтвердилась - и именно это обстоятельство сыграло самую большую роль в
признании Саниного проекта. Дело в том, что, изучив карту дрейфа "Св.
Марии" с октября 1912 по апрель 1914 года, профессор В. высказал
предположение, что на широте 78(02'и долготе 64( должна находиться еще
неизвестная земля. И вот эта гипотетическая земля, которую В. открыл, сидя
в своем кабинете, была обнаружена во время навигации 1935 года. Правда,
это оказалась не бог весть какая земля, а всего только клочок арктической
суши, затерянной среди ползучих льдов и представлявшей собою крайне унылую
картину, но, как бы то ни было, еще одно "белое пятно" было стерто с карты
Советской Арктики, и это было сделано с помощью карты дрейфа "Св. Марии".
Не знаю, нужны ли были новые доводы в пользу Саниного проекта, но,
так или иначе, "поисковая партия при высокоширотной экспедиции по изучению
Северной Земли" была включена в план навигации следующего года. Весной
Саня должен был приехать в Ленинград, и мы условились встретиться в
Ленинграде, где я еще никогда не была.

 
АдмінДата: Понеділок, 25.01.2010, 01:05 | Повідомлення # 92
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава восьмая
ЛЕНИНГРАД

О чем только не передумала, чего только не вообразила я в это утро 10
мая 1936 года, подъезжая к Ленинграду, где на другой день должна была
встретиться с Саней! Вагон дребезжал и скрипел, должно быть попался
старый, но я прекрасно, спокойно спала всю ночь, а проснувшись, стала
мечтать и мечтать. И как же хорошо было мне мечтать, точно за тысячу
километров слыша однообразный железный шум колес и сонное дыхание соседей!
Как прекрасно я устраивала в своей жизни и то, что могло и то, чего не
могло быть! Мне казалось, что все могло быть - и даже то, что мой отец жив
и мы найдем его и вернемся вместе. Это было невозможно, но у меня было так
просторно и тихо на душе, что я допустила и это. Я как бы приказала в
душе, чтобы мы нашли его, - и вот он стоит, седой, прямой, и нужно, чтобы
он уснул, а то он сойдет с ума от волнения и счастья.
Вагон раскачивался и скрипел, и это было как бы равномерная громкая
музыка, которая все начиналась и начиналась. Я все ждала - что же дальше?
- а она снова начиналась. Что еще придумать, что приказать себе - самое
прекрасное, самое чудесное в жизни? И я придумала, что мы возвращаемся и
нас встречают, как встречали героев-летчиков, спасших челюскинцев в 1933
году, когда эти люди, которых любили все и о которых все говорили, ехали в
машинах, покрытых цветами, и вся Москва была белая от цветов и листовок и
белых платьев, в которых женщины встречали героев. Но этого я хотела не
для себя, а для Сани и для отца, если только допустить самое невозможное,
что нельзя, допустить иначе, как только теперь, в полусне, в вагоне, под
эту равномерную, монотонную музыку колес, которая все начиналась...
Тогда "стрела" приходила в Ленинград в 10.20, и соседи давно уже
курили в коридоре, должно быть, ждали, когда я оденусь и выйду, а я все
лежала. Я точно боялась, что долго теперь ко мне не вернется это чудное,
детское состояние души.
Мы условились, что Санина сестра (которую я, в отличие от моего Сани,
и в письмах всегда называла Сашей) встретит меня на вокзале "или Петя, -
писала она, - если я буду нездорова". Она не раз мельком упоминала о своем
нездоровье, но письма были такие веселые, с рисунками, что я не придавала
этим упоминаниям никакого значения. Впрочем, я подозревала, в чем дело. В
одном из писем Петя был изображен с книгою в одной руке и а младенцем - в
другой, причем, как ни странно, они были похожи.
Все уже стояли в шляпах и пальто, и соседи помогли мне снять с полки
мой чемодан - довольно тяжелый, потому что я взяла все, что у меня было, и
даже несколько интересных образцов горных пород, точно предчувствовала,
что теперь долго не вернусь в Москву. Я волновалась - Ленинград! Между
голов вдруг стал виден перрон, и я сразу начала искать Сковородниковых, но
перрон пробегал, а их не было, и я вспомнила с досадой, что не
телеграфировала им номер вагона.
Носильщик вытащил мой чемодан, и мы с ним стояли, пока все не прошли,
а Сковородниковых все не было.
- Может, у подъезда? - сказал носильщик.
Мы вышли к подъезду, и я простояла еще с добрых полчаса и, наконец,
решила, что это свинство. Так приглашать к себе, а потом даже не
встретить! И зная, что я в первый раз в Ленинграде.
Одну минуту я колебалась, не заехать ли в гостиницу, но немного
беспокоилась, потому что это все-таки было странно, и поэтому поехала к
Сковородниковым.
В сущности говоря, я их почти не знала. Мы познакомились с Сашей в
Энске много лет тому назад и с тех пор виделись едва ли три-четыре раза.
Но мы регулярно переписывались, и больше всего в те тяжелые годы, когда я
была так одинока в Москве после маминой смерти. Она пересказывала мне
Санины письма и всегда уверяла, что он любит меня, даже когда он забыл обо
мне - в Балашове, а потом в Заполярье.
Она была моим другом, и я нисколько не сомневалась, что теперь, когда
мы увидимся, так и окажется, что она - мой друг, тем более, что она была
сестрой Сани.
С Петей я тоже встречалась очень мало. В Энске это был длинный,
лохматый молодой человек, который всегда делал что-нибудь неожиданное -
неожиданно приходил в гости, когда его никто не ждал, и так же неожиданно
срывался с места и уходил. Несколько раз он приезжал в Москву с одним из
ленинградских театров и всегда заходил ко мне - такой же быстрый, лохматый
и "неожиданный", разве что стал немного постарше.
В одном из писем Саша подробно рассказывала и даже рисовала, как с
вокзала проехать к ним, на проспект Карла Либкнехта, где они жили. Но я
все перепутала и, выйдя на Невский, спросила у какого-то вежливого
ленинградца в пенсне:
- Скажите, пожалуйста, как пройти на Невский проспект?
Это был позор, о котором я даже никому не сказала.
Потом меня зажали в трамвае, и единственное, что я успела заметить,
это что в сравнении с Москвой улицы были пустоваты. Пустовата была и та,
по которой, сойдя с трамвая, я тащилась с моим чемоданом. А вот и номер
79. "Фотограф-художник Беренштейн".
Здесь.
Я стояла на площадке третьего этажа, потирая пальцы, онемевшие от
проклятого чемодана, когда внизу хлопнула дверь и длинный человек в
макинтоше, с кепкой в руке промчался мимо меня, прыгая через ступеньку.
- Петя, это вы?
Должно быть, он был в эту пору необыкновенно далек от какой бы то ни
было мысли обо мне, потому что он остановился, взглянул и, не найдя во мне
ничего интересного, сделал движение, чтобы бежать дальше. Но какое-то
смутное воспоминание все же остановило его.
- Не узнаете?
- Ну, что вы, конечно узнаю! Катя, я бегу из больницы, - с отчаянием
сказал он, - сегодня ночью Сашу взяли в больницу.
- Да что вы?
- Да, взяли. Пойдемте к нам. Поэтому мы не могли вас встретить.
- Что же с ней?
- Разве она вам не писала?
- Нет.
- Ну, пойдемте, я вам все расскажу...
Очевидно, семейство фотографа-художника Беренштейна принимало близкое
участие в делах Саши и Пети, потому что маленькая, изящно одетая женщина
встретила Петю в передней и с волнением спросила:
- Ну, что?
Он отвечал, что ничего не знает и что его не пустили, но в эту минуту
выбежала еще одна такая же маленькая, изящная женщина и тоже спросила с
волнением:
- Ну, что?
И Петя ей тоже должен был подробно рассказать, что он ничего не знает
и что его не пустили.
Саша ждала дочку или сына - вот почему ее увезли в больницу.
- Петя, что же вы так волнуетесь? Я уверена, что все будет прекрасно.
Мы были одни в его комнате, и он сидел напротив меня в кресле,
опустив голову, подняв худые плечи. У него был очень унылый, расстроенный
вид, и он болезненно сжал зубы, когда я сказала, что все будет прекрасно.
- Вы не знаете... Она очень больна, у нее грипп, и она кашляет. Она
тоже говорила, что все будет прекрасно.
Он вскочил.
- Нужно поехать к Габричевскому. Я уже звонил, но он говорит, что ему
неудобно, потому что Саша в другой больнице, а он в другой. Саша у
Шредера.
Я поняла, что Габричевский - это врач, лечащий Сашу.
- Нет, поедем сперва к ней. Подумаешь, грипп! Я уверена, что все
обойдется.
Он растерянно смотрел на меня.
- Да ну же, Петя, очнитесь! - сказала я с досадой.
Я ругала его всю дорогу, и он постепенно пришел в себя и даже
неожиданно засмеялся, когда я нарисовала ему торжественную картину, как
Саша возвращается домой с дочкой или сыном.
- Вы, конечно, - хотите сына?
- Ох, хоть лягушку, только бы все кончилось поскорее!
Не знаю, что это за клиника - Петя сказал, что очень хорошая, - но
мне показалось странным, что в ней не было никакой приемной и все просто
стояли внизу в подъезде, отгороженном от лестницы деревянным барьером.
Несколько таких же, как Петя, расстроенных молодых отцов сидели на
скамейках или уныло слонялись, наталкиваясь друг на друга. Петя тоже сел
было на скамейку, но я потащила его наверх, и какая-то милая сестра
сказала нам, что профессора нужно ловить в коридоре, когда он кончит обход
и пойдет в другое отделение.
Мы словили его наконец, и он только зажмурился и засмеялся, когда
Петя набросился на него, подпрыгивая от волнения.
Он провел нас к себе в кабинет, и стыдно признаться, но за полчаса,
что мы разговаривали, я просто влюбилась в этого человека. У него были
добрые голубые глаза, и он крепко держал Петю за руку, объясняя, чего
нужно опасаться и чего не нужно. Он удивительно располагал к себе. Нельзя
сказать, чтобы он говорил такие уж успокоительные вещи, но мы почему-то
успокоились. Вообще профессор был почти уверен, что все кончится
благополучно, "хотя грипп в таком положении - это, конечно, совсем лишняя
штука". Про Сашу он сказал, что она - такой молодец, что ему редко
приходилось видеть.
В прекрасном настроении мы вернулись домой, и тут Петя вспомнил, что
я - с поезда, а он даже не напоил меня чаем. Двери захлопали, и я слышала,
как кто-то сказал в коридоре:
- Петя, да полно вам, у нас еще горячий чайник.
Но он вернулся без чайника, взял из ящика стола деньги и снова ушел,
хотя я клялась, что у меня все осталось с дороги и ничего не нужно...
Это была комната, в которой жили художники, - вот что бросалось в
глаза с первого взгляда. Видно было даже, что здесь жили два художника и
что им вдвоем было тесно. Пожалуй, можно было угадать, где работает один и
где другой и где проходила зона, в которой они мешали друг другу.
Вот этот стол у окна, белый, красивый, хотя и очень простой,
переделанный из чертежного, - без сомнения, Сашин. А вот этот грязный, на
котором стоит макет и валяются в беспорядке карандаши, кисти и трубки
бумаги, - без сомнения, Петин.
Жизнь совсем другая, удивительно не похожая на мою, была видна во
всем, и я вдруг почувствовала, что жила в Москве, особенно последнее
время, однообразно и скучно. Но это были люди искусства, таланта, а у меня
не было никакого таланта, и я, конечно, совершенно напрасно расстроилась и
напрасно думала об этом, пока не пришел Петя.
Он извинился, что не прибрано, - Сашу так неожиданно увезли, и мне
стало стыдно, что, вместо того чтобы прибрать комнату, я стояла у окна,
как дура...
- Ох, какой я голодный! Оказывается, я страшно голодный!
И мы сели пить чай и разговаривать о Саше.
Совсем забыла сказать, что, уходя из клиники, мы сговорились с одной
сиделкой, что она будет звонить каждый час, как себя чувствует Саша. При
этом Петя отдал ей все, что у него было, - должно быть, порядочно, потому
что у нее сделалось испуганное лицо и она стала совать деньги обратно.
Теперь она позвонила - в два часа дня - и сказала, что все идет нормально.
- Нормально? - кричал Петя.
- Нормально.
- А как себя чувствует?
- Нормально.
Через час она снова позвонила и опять сказала, что - нормально.
- Покряхтывает маленько, - добавила она подумав.
И я слышала, как тот же голос, который недавно предлагал Пете горячий
чайник, сказал с негодованием:
- Петя, не сходите с ума. Что значит - покряхтывает? А вы бы,
думаете, не кряхтели?
Так продолжалось весь день. К вечеру я робко сказала, что хорошо бы
пройтись, посмотреть Ленинград, но у него стало такое расстроенное,
испуганное лицо, что я осталась.
- Я буду вас развлекать, ладно?
И он стал показывать мне свою последнюю работу - проект памятника
Пушкину к столетнему юбилею. Пушкин был изображен шагающим по набережной
Невы, против ветра, в развевающейся шинели, с упрямым, вдохновенным лицом.
Это был молодой, романтический Пушкин, похожий на негра, погруженный в
себя и втайне веселый.
- Нравится?
- Очень. А я и не знала, что вы занялись скульптурой.
Он стал объяснять, почему он занялся скульптурой, потом неожиданно
перешел к шахматному турниру в Москве с участием Ласкера и Капабланки,
потом - к международному положению. При этом он все время прислушивался,
не звонит ли телефон, и во всем, что он говорил - будь то
итало-абиссинская война, - была только Саша и Саша...
В восемь часов сиделка почему-то не позволила, и мы опять побежали в
клинику и снова говорили - на этот раз с той милой сестрой, которая
посоветовала нам ловить профессора после обхода. В общем, все было хорошо,
а сиделка не позвонила, потому что ей, оказывается, совестно было так
часто беспокоить.
Мы вернулись, и Петя стал знакомить меня с семейством
фотографа-художника, с его маленькой, изящной седой супругой и с такой же
маленькой, изящной седой сестрой супруги. Сам хозяин почему-то жил
постоянно в Москве, но мне показали его портрет, и он оказался
представительным мужчиной с красивой шевелюрой и в бархатной куртке -
настоящий фотограф-художник и даже, пожалуй, больше художник, чем
фотограф.
Во втором часу меня отправили спать на Сашину постель, а Петя сказал,
что ему не хочется спать, и устроился с книгой под телефоном. Сиделка
звонила теперь аккуратно, но каждый раз извинялась за беспокойство. Я
уснула после одного из таких разговоров, но спала, кажется, только одну
минуту, когда кто-то быстро, коротко постучал в стену, и я вскочила, не
понимая, где я и что со мной. В коридоре был свет, и оттуда слышались
голоса, как будто несколько человек громко говорили, перебивая друг друга.
В ту же минуту Петя, со сна показавшийся мне каким-то длинным уродом,
вбежал в комнату и затанцевал, затанцевал...
Потом перегнулся через стол и стал что-то снимать со стены.
- Петя, куда вы? Что случилось?
- Мальчик! - заорал он. - Мальчик!
Все летело на пол, потому что он снимал со стены какой-то большой
портрет в тяжелой раме и сперва стал на колени, а теперь ходил по столу и
старался залезть между стеной и портретом.
- А Саша? Как Саша? Вы сошли с ума! Зачем вы снимаете эту картину?
- Я обещал подарить ее Розалии Наумовне, если все обойдется.
Он слез со стола, поцеловал меня и заплакал.

 
АдмінДата: Понеділок, 25.01.2010, 01:05 | Повідомлення # 93
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава девятая
ВСТРЕЧА

Все обошлось в тысячу раз лучше, чем можно было ожидать, и наутро мы
уже послали Саше письмо, конфеты и корзину цветов - самую большую, какая
только нашлась в магазине. Когда мы передавали все это, служитель сказал:
"Ого!", и дежурная сестра тоже сказала: "Ого!"
Все обошлось, но профессор, в которого я накануне влюбилась, был,
кажется, чем-то недоволен. Впрочем, может быть, это мне показалось.
Почему-то Сашу долго не переводили в палату, но, в конце концов, перевели
еще при нас. Мы подослали к ней сиделку, ту самую, что звонила, и она
принесла от Саши записочку.
"Петенька очень похож на тебя, такой же носатый. Разве я не говорила,
что все будет прекрасно? Катя, дорогая, целую, целую. Спасибо за чудные
цветы. Не нужно присылать всего так много. Привет Беренштейнам. Ваша
Саша".
Мне даже захотелось немного поплакать, когда я прочитала эту записку.
Может быть, я немного всплакнула, но в это время кто-то в приемной
спросил, который час, и оказалось, что уже без четверти десять.
И я простилась с Петей, которому ужасно не хотелось уходить из этого
дома, и поехала на вокзал, потому что поезд из Мурманска приходил в 10.40.
Я замечала, что прежде, когда я видела Саню после очень долгой
разлуки, какое-то странное чувство разочарования вдруг охватывало меня.
Как будто уже не могло быть ничего лучше того, что я испытала, тысячи раз
представляя в уме эту встречу. Так было со мной в Москве, когда Саня
приехал с Севера и мы встретились у Большого театра. Тогда мне казалось,
что должно произойти что-то необыкновенное, какая-то перемена во всем - и
на земле, и на небе. Но ничего не произошло, кроме того, что мы оба потом
жалели об этом свидании.
И вот теперь, когда я приехала на вокзал, я вдруг испугалась этого
чувства: другие люди, так же как я, пришли, чтобы встретить кого-то,
носильщики бежали к поезду, некрасивый кондуктор с седыми грязными усами
за что-то грубо ругал проводника.
Но я поняла, что это чувство пройдет, потому что теперь у нас была
совсем другая встреча...
Поезд показался - и волнение мигом передалось вдоль перрона.
Встречающих было немного, но все-таки я встала далеко от всех, в стороне,
чтобы он меня сразу заметил. Кажется, я была спокойна. Мне только
казалось, что все происходит очень медленно - поезд медленно подходит к
платформе, и первые пассажиры медленно сходят со ступенек и удивительно
медленно идут ко мне навстречу - идут и идут, а Сани все нет, и опять
идут, и у меня сердце начинает куда-то проваливаться, потому что его нет.
Он не приехал.
- Катя!
Я оборачиваюсь. Он стоит у первого вагона, и я бегу к нему, бегу и
чувствую, как все у меня внутри дрожит от волнения и счастья.
Мы тоже очень медленно шли по платформе, потому что все время
останавливались, чтобы посмотреть друг на друга. Не помню, о чем мы
говорили в первые минуты. Саня что-то быстро спрашивал, и я отвечала, не
слыша. Потом я сказала о Саше, и мы снова остановились - на этот раз в
неудобном месте, потому что нас сразу же стали очень толкать, - и долго
говорили о Саше.
- А Петька? Он, наверно, весь Ленинград на ноги поднял. Он же
сумасшедший. Ох! Как я давно их не видел!
Мы поехали в "Асторию", потому что Саня сказал, что ему удобнее
остановиться в гостинице, и оттуда стали звонить Пете, сперва домой, потом
в клинику. В клинике его уже знали и сказали, что он пошел покупать
маковки.
- Что?
- Маковки.
- Пошел покупать маковки, - с недоумением сказала я и повесила
трубку.
Саня так и покатился со смеху.
- Это он вспомнил, что Саша любит маковки, - Объяснил он. - Она
всегда любила маковки. Ох! Милый! А "бес-дурак" он еще говорит? Он говорил
"бес-дурак" и "смешно". Что ты смотришь?
Я смотрела, потому что он мне очень нравился, просто ужасно. Мы снова
не виделись целый год, но странно, у меня было такое чувство, что мы в
тысячу раз ближе, чем когда расставались. Мне почему-то показалось, что он
стал выше ростом за этот год и шире в груди и плечах. У него определились
черты, и лицо стало решительнее, сильнее, особенно линии подбородка и рта.
Больше он не был похож на мальчика, и теперь о нем, пожалуй, нельзя было
сказать, что ему еще рано жениться. Только на макушке торчал прежний
упрямый хохол, хотя приглаженный и тоже какой-то постарше.
- Я забыл, какая ты красивая, - сказал он - Очень странно, но там мне
это было почему-то неважно.
- А здесь?
Он поцеловал меня, и мы снова стали звонить Пете.
На этот раз он оказался дома и бешено завыл в телефон, когда я
сказала, что Саня стоит рядом со мной и тащит из моих рук трубку. Они
долго беспорядочно орали: "Эй! Ну как, старик, а?" И ругали друг друга
"бес-дурак". Потом Саня спросил, достал ли он маковки, и, задыхаясь от
смеха, стал показывать мне знаками, что не достал. В конце концов, они
сговорились: Саня заедет в клинику, и они вместе попробуют пробиться к
Саше.
- А я?
Он снова обнял меня.
- Куда же я теперь без тебя? - сказал он. - Теперь, брат, кончено.
Баста, баста!
И он спросил меня шепотом, как тогда в поезде, когда я его провожала:
- Ты любишь меня?
- Да, да.
Конечно, к Саше нас не пустили, но мы опять передали ей записку и
получили ответ, на этот раз с просьбой унять Петьку, который "всем
надоел". Еще она писала, что ей хочется погулять с нами, и в заключение
спрашивала, обедали ли мы и, если еще нет, чтобы захватили мужа, потому
что он "может по двое суток не есть, если ему не напомнить".
Из обеда ничего не вышло. Сане нужно было в Арктический институт, и я
пошла его провожать - не только потому, что мне этого хотелось, а потому,
что пора было все-таки поговорить о деле, ради которого мы встретились в
Ленинграде. Мои последние письма не дошли до него, и он не знал новостей о
"Пахтусове", который - это только что было решено - пойдет через Маточкин
Шар, а потом, обогнув Северную Землю, направится к Ляховским островам.
- Ну что ж, у нас будет больше времени, только и всего, - сказал
Саня. - Меня больше всего беспокоит время.
Мы заговорили о составе поисковой партии, и он сказал, что предложил
одного радиста с Диксона, потом доктора Ивана Ивановича и своего механика
Лури, о котором он часто писал мне из Заполярья.
- Радист превосходный. Знаешь кто?
- Нет.
- Корзинкин, - торжественно сказал Саня. - Тот самый.
Я созналась, что впервые слышу эту фамилию, и Саня объяснил, что
Корзинкин - один из двух русских, ходивших с Амундсеном на Южный полюс, и
что Амундсен даже упоминает о нем в своей книге.
- Здорово, да? Пятый - я. А шестая - ты. Тебя предложил как "дочку".
- В самом деле? А мне казалось, что я имею некоторое право на участие
в этой экспедиции не только как дочка капитана Татаринова. Что же, ты так
и написал: профессия - дочка?
Саня смутился.
- А что? - пробормотал он. - Ничего особенного. Это глупо, да?
- Очень.
- А иначе вышло бы, что я хлопочу за жену. Неудобно.
- Саня, я вообще не просила тебя хлопотать, - сказала я спокойно. -
Дочка, жена! Я еще и племянница и внучка. Я старый геолог, Саня, и просила
начальника Главсевморпути, чтобы он включил меня в состав экспедиции в
качестве геолога, а не твоей жены. Кстати, я еще не твоя жена, и если ты
будешь так глупо вести себя, я вот возьму и выйду за другого. Мы, кажется,
еще не записывались?
Мне стало даже жалко его, так он заморгал и неловко засмеялся и, сняв
фуражку, вытер ладонью лоб.
- Катя, прости, честное слово! - пробормотал он.
Я быстро поцеловала его, хотя мы стояли уже во дворе перед самым
зданием Арктического института, и сказала:
- Ни пуха, ни пера.
К шести часам он обещал позвонить или, если удастся, заехать к Пете.

 
АдмінДата: Понеділок, 25.01.2010, 01:05 | Повідомлення # 94
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава десятая
НОЧЬ

Он вернулся не к шести, а к одиннадцати, и не к Пете, а в "Асторию",
и потребовал, чтобы мы немедленно приехали к нему ужинать, потому что он
так и не обедал и голоден, как дьявол, а есть одному ему скучно.
Но Петю сморило после тревожного дня; кроме того, он для бодрости еще
хватил водки и теперь лежал на диване и сонно таращил глаза, похожий на
Петрушку со своим диким носом и нескладными руками и ногами.
...Я помню по числам все наши встречи с Саней, не только встречи, но
и письма. В садике на Триумфальной мы встретились 2 апреля, а у Большого
театра 13 июня. Этот вечер, памятный на всю жизнь, - когда он позвонил,
вернувшись из Арктического института, и я поехала к нему - было 21 мая.
Мы знакомы с детских лет, и мне казалось, что я уже так хорошо знаю
его, как он и сам, кажется, себя не знает. Но таким как в этот вечер, я
прежде его не видала. Когда мы ужинали, я ему даже сказала об этом.
Проект был полностью принят, и ему наговорили в институте много
комплиментов - очевидно, не без основания. Он виделся с профессором В.,
тем самым, который открыл остров на основании дрейфа "Св. Марии", и В.
отнесся к нему превосходно. Он был в Ленинграде, прекрасном огромном
городе, который он любил еще со времени летной школы, - в Ленинграде после
тишины Заполярья! Все шло все удавалось.
И как видны были в его лице, во всех движениях, даже в том, как он
ел, это счастье, эта удача! У него блестели глаза, он держался прямо и
вместе с тем свободно. Если б я не была влюблена в него всю жизнь, так уж
в этот вечер непременно бы влюбилась.
Мы что-то ели без конца, а потом пошли гулять, потому что я сказала,
что еще не успела посмотреть Ленинград, и Саня загорелся и сказал, что он
хочет сам "показать мне, что это за город".
Был третий час, и это был самый темный час ночи, но когда мы вышли из
"Астории", было так светло, что я нарочно остановилась на улице Гоголя и
стала читать газету.
Белая ночь! Но Саня сказал, что его не удивить белыми ночами и что в
Ленинграде они хороши только тем, что не продолжаются по полгода.
Мы прошли под аркой Главного штаба, и великолепная пустынная площадь
вдруг открылась перед нами - не очень большая, но просторная и какая-то
сдержанная, не похожая на открытые площади Москвы. Очень обидно, но я не
знала, что это за площадь, и Сане пришлось прочесть мне краткий урок
русской истории с упоминанием 7 ноября 1917 года.
Потом мы пошли по улице Халтурина - я прочитала название под домовым
фонарем - и долго стояли перед колоссами, поддерживающими на плечах
высокий подъезд Эрмитажа. Не знаю, как Саня, а я смотрела на них с нежным
чувством, точно они были живые, - им было так тяжело, и все-таки они были
прекрасны.
Потом мы вышли на набережную, - вот где была эта белая ночь, - ни
день, ни ночь, ни утро, ни вечер. Над зданиями Военно-медицинской академии
небо было темно-синее, светло-синее, желтое, оранжевое, - кажется, всех
цветов, какие только есть на свете! Где-то там было солнце. А над
Петропавловской крепостью все было совершенно другим, туманно-серым,
настолько другим, что нельзя было поверить, что это одно и то же небо. И
мы сперва долго смотрели на крепость и на ее небо, а потом вдруг
поворачивались к Военно-медицинской академии и к ее небу, и это был как
будто мгновенный переезд из одной страны в другую - из неподвижной и серой
в прекрасную, живую, с быстро меняющимися цветами.
Стало холодно, я была легко одета, и мы вдвоем завернулись в Санин
плащ и долго сидели обнявшись и молчали.
Мы сидели на полукруглой гранитной скамейке, у самого спуска в Неву,
и где-то внизу волна чуть слышно ударялась о каменный берег.
Не могу передать, как я была счастлива и как хорошо было у меня на
душе этой ночью! Мы были вместе, наконец, и теперь не расстанемся никогда.
И больше ничего не нужно было доказывать друг другу и не нужно было
ссориться, как мы ссорились всю жизнь. Я взяла его руку, твердую, широкую,
милую, и поцеловала, а он поцеловал мою.
Не помню, где мы еще бродили в эту ночь, только помню, что никак не
могли уйти от Невы. Мечеть с голубым куполом и двумя минаретами повыше и
пониже все время была где-то перед нами, и мы все время шли к ней, а она
уходила от нас, как виденье.
Уже дворники подметали улицы и большой желтый круг солнца стоял
довольно высоко над Выборгской стороной, и как нам ни жалко было
расставаться с этой ночью, а она уходила, - когда Саня вдруг решил, что
нужно немедленно позвонить Пете.
- Мы спросим его, - сказал он смеясь, - как он думал провести этот
вечер.
Но я уговорила его не звонить, потому что телефон был в передней и мы
разбудили бы все семейство фотографа-художника Беренштейна.
- Семейство очень милое, и это свинство - будить его ни свет, ни
заря!
У мечети - мы все-таки дошли до мечети - Саня окликнул такси, и нам
вдруг показалось так удобно в такси, что Саня стал уговаривать меня
поехать еще на острова, а уж потом к Пете. Но ему предстоял трудный день,
я хотела, чтобы сперва он заехал к себе и уснул хоть ненадолго...
И мы вернулись к нему в "Асторию" и стали варить кофе. Саня всегда
возил с собой кофейник и спиртовку - он на Севере пристрастился к кофе.
- А страшно, что так хорошо, правда? - сказал он и обнял меня. - У
тебя сердце так бьется! И у меня - посмотри.
Он взял мою руку и приложил к сердцу.
- Мы очень волнуемся, это смешно, правда?
Он говорил что-то, не слыша себя, и голос его вдруг стал совсем
другой от волнения...
Мы пошли к Сковородниковым только в первом часу. Маленькая, изящная
старая дама открыла нам и сказала, что Пети нет дома.
- Он уехал в клинику.
- Так рано?
- Да.
У нее было расстроенное лицо.
- Что случилось?
- Ничего, ничего. Он позвонил туда, и ему сказали, что Александре
Ивановне стало немного хуже.

 
АдмінДата: Середа, 27.01.2010, 18:45 | Повідомлення # 95
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава одиннадцатая
СЕСТРА

И вот начались эти дни, о которых я еще и теперь вспоминаю с горьким
чувством бессилия и обиды. По три раза в день мы ходили в клинику Шредера
и долго стояли перед маленькой витриной, в которой висел температурный
листок: "Сковородникова - 37; 37,3; 38,2; 39,9". Но это было не простое
воспаление легких, когда на девятый день наступает кризис, а потом
температура падает, как было у меня в школе. Это было проклятое
"ползучее", как сказал профессор, воспаление. Были дни, когда у нее была
почти нормальная температура, и тогда мы возвращались очень веселые и
сразу начинали ждать Сашу домой. Розалия Наумовна - так звали супругу
фотографа-художника - рассказывала, что она тоже болела воспалением легких
и что эта болезнь просто пустяки в сравнении с гнойным плевритом, которым
болела ее сестра Берта. Петя начинал говорить о своей скульптуре, и
однажды мне даже удалось уговорить его сходить со мной в Эрмитаж. Но
наутро мы снова молча стояли перед витриной и смотрели, смотрели,
смотрели... Я заметила, что Петя однажды закрыл глаза и снова быстро
открыл, как в детстве, когда думаешь, что откроешь глаза и увидишь совсем
другое. Но он увидел то же, что видела я и что мы надеялись больше не
видеть: "Сковородникова - 38,1, Сковородникова - 39,3, Сковородникова -
40".
Три дня подряд температура держалась на 40, потом резко упала - на
несколько часов - и опять поднялась, на этот раз до 40,5. Я была уверена,
что это не воспаление легких, и тайком от Сани поехала к профессору на
квартиру. Но он подтвердил диагноз - фокус прослушивается совершенно ясно,
- не один, а несколько и в обоих легких. Он сказал, что это не по его
части и что Сашу уже смотрел терапевт.
- И что же?
- Грипп, осложнившийся воспалением легких.
Я знала, что он заходит к Саше по сто раз в день, что вообще в
клинике относятся к ней прекрасно, но все-таки спросила, не думает ли он,
что нужно пригласить еще какого-нибудь терапевта.
- Может быть, Габричевского?
- Конечно, пожалуйста. Я сам позвоню ему.
Но температура не упала оттого, что Сашу посмотрел Габричевский.
Я почти не видела Саню в эти дни; он только звонил иногда по ночам,
да однажды я забежала к нему в институт, в маленькую комнатку, отведенную
для снаряжения поисковой партии. Он сидел за столом, заваленным оружием,
фотоаппаратами, рукавицами и меховыми чулками. Усатый, серьезный человек в
кожаном пальто собирал у него на столе двустволку и ругался, что стволы не
подходят к ложам.
- Ну, как она? Ты ее видела? Что говорят врачи?
Ежеминутно звонил телефон, и он, наконец, снял трубку и с досадой
бросил ее на стол.
- Все то же.
- А температура?
- Сегодня утром было сорок и две.
- Черт! Неужели нет никакого средства?
Он очень похудел за эти дни, у него был тревожный, усталый вид, и он
вообще не был похож на себя, особенно на себя в первый день приезда.
- Как ты похудела, - не спишь? - спросил он. - Я не понимаю, но
все-таки, какое же положение?
- Непосредственной опасности нет.
- Что?
- Габричевский сказал, что непосредственной опасности нет.
- Да ну их к дьяволу! - злобно сказал Саня. - Не могут вылечить
человека! Ведь она была здорова. Я же знаю, она никогда даже ничуть не
болела.
Я сказала, что, наверно, теперь не увижу его несколько дней, потому
что мне разрешили дежурить у Саши и с сегодняшнего вечера я перееду в
больницу. Он взял меня за руку и с благодарностью посмотрел на меня. Потом
проводил до ворот, и мы расстались...
Она лежала, глядя в потолок, изредка облизывая пересохшие губы, и не
сразу узнала меня, может быть потому, что я была в колпаке и халате. Но
первое время мне все казалось, что она принимает меня за кого-то другого.
Видно было, что она уже давно не спит и что у нее все перепуталось:
утро и вечер - как будто время от нее уже отступило.
Что-то татарское стало заметно в ее лице, побледневшем под загаром,
широковатом, с провалившимися глазами. Она всегда немного косила, и прежде
это даже шло к ней, придавало ей невольное милое кокетство. Но теперь -
это было почему-то ночами - ее тяжелый, косой взгляд исподлобья вдруг
пугал меня. Она садилась в постели, прямая, смугло-бледная, с косами,
переброшенными на грудь, и молчала, молчала - никакими силами я не могла
уговорить ее лечь. Однажды это случилось при Сане, и он долго не мог
придти в себя - так она напомнила ему мать.
Мне прежде почти не приходилось ухаживать за больными, особенно
такими тяжелыми, как Саша, но я научилась. Это было трудно, потому что
Саша почти не спала или засыпала и сразу же просыпалась, и нужно было все
время следить за дыханием.
Были дни, когда жизнь возвращалась к ней - и с необыкновенной силой.
Я помню один такой день, четвертый с тех пор, как я переселилась в
больницу. Она хорошо спала ночь и утром проснулась и сказала, что хочет
есть. Она выпила чаю с молоком и съела яйцо и, когда мы стали закутывать
ее, чтобы проветрить палату, вдруг сказала:
- Катенька, да ты все время со мной? И ночуешь?
Должно быть, у меня немного задрожало лицо, потому что она посмотрела
на меня с удивлением.
- Что ты? Я была очень больна? Да?
- Сашенька, мы сейчас откроем окно, а ты лежи тихонько и молчи,
ладно? Ты была больна, а теперь ты поправляешься, и все будет прекрасно.
Она послушно замолчала и только ненадолго задержала мою руку в своей,
когда я ароматическим уксусом вытирала ей лицо и руки. Потом принесли
маленького, и мы стали рассматривать его, пока он ел, широко открыв глаза,
с серьезным бессмысленным выражением.
- Очень похож, да? - спросила под маской Саша.
Ей нравилось, что он похож на Петю, и в самом деле что-то длинное
было в этом профиле - хотя ему было всего десять дней, у него был уже
профиль. Но мне казалось, что он похож на Саню, - не на свою мать, а
именно, на моего Саню: он так отчаянно, решительно ел!
- А Петя как? Очень волнуется, да? Мне сегодня снилось, что он пришел
и сидит здесь, в этой комнате, а его от меня скрывают. Я его вижу, а Марья
Петровна говорит - его нет.
Марьей Петровной звали сиделку.
- А он сидит вот здесь, где ты, и молчит. Ему нельзя говорить, потому
что его от меня скрывают. Господи, я опять забыла, ведь ты его почти не
знаешь!
- Мне кажется, что я с ним сто лет знакома.
- А Саня? Когда вы едете?
- Должно быть, недели через две. Еще наш "Пахтусов" ремонтируется.
Только в конце июня выйдет из дока.
- А что такое док?
- Не знаю.
Саша засмеялась.
- Вы счастливые, милые!
Мы разговаривали, наверное, целый час, между прочим о Петином
"Пушкине", и Саша сказала, что ей тоже кажется, что хорошо.
- Он очень разбрасывается, - сказала она с огорчением. - Я сперва
была против, когда он занялся скульптурой. Но у него это есть и в рисунке.
Она вспомнила, как мы познакомились в Энске, как я была у них в
гостях и тетя Даша сказала про меня: "Ничего, понравилась. Такая красивая,
грустная. Здоровая".
- А где тетя Даша? - спросила я. - Почему она не приехала? Первый
внук, такое событие!
- Ты разве не знаешь? Она очень больна, у нее стало такое сердце, что
врачи вот еще недавно велели ей лежать чуть не полгода. Мы с Петей часто
ездим в Энск, почти каждое лето.
Она говорила еще с трудом и часто останавливалась, чтобы справиться с
дыханием. Но все-таки со вчерашним днем не сравнить! Ей было гораздо
лучше.
- А судья-то?
- Какой судья?
- Ну как же, наш судья!
И она рассказала мне, что судья Сковородников - Петин отец -
награжден орденом "Знак Почета".
- Там хорошо, правда? - сказала она помолчав. - В Энске. Вы приедете?
- Ну конечно!
Петя вызвал меня после обхода, я полетела со всех ног и сказала, что
Саше гораздо лучше. И вот что произошло в приемной: вместе с Петей
какой-то молодой человек в косоворотке и кепке дожидался конца обхода. Я
знала его по виду, потому что он часто одновременно с нами приходил в
клинику по утрам. Мы знали, что фамилия его больной Алексеева и что у нее
тоже держится высокая температура: на всей доске только у нее и у Саши. И
вот, когда я стояла с Петей в приемной, вдруг вышла сестра и быстро
сказала ему:
- Вы к Алексеевой? Пройдите, пройдите.
И мы слышали, как она шепнула нянечке, дежурившей у гардероба:
- Скорее дайте халат... Может быть, еще застанет.
Это было страшно, когда, стараясь ни на кого не смотреть, он стал
торопливо надевать халат и все не мог попасть в рукава, пока, наконец,
нянечка не накинула ему халат на плечи, как пальто.
Мы продолжали разговаривать, но Петя больше не слушал меня. Вдруг он
так побледнел, что я невольно схватила его за руки.
- Что с вами?
- Ничего, ничего.
Я усадила его и побежала за водой. Ему стало дурно.
Профессор-терапевт, с которым я говорила в этот день, отменил
сердечные лекарства и сказал, что мы вообще "слишком пичкаем Сашу
лекарствами". Уходя, он сказал, что на днях читал о замечательном новом
средстве против воспаления легких - сульфидине, недавно открытом учеными.
К вечеру Саше стало немного хуже, но я не очень расстроилась, потому
что к вечеру ей обычно становилось хуже. Я читала, держа книгу под самой
лампочкой, стоящей на кроватном столике, и набросив на абажур косынку,
чтобы свет не беспокоил больную. Накануне Саня прислал мне несколько книг,
и я читала, как сейчас помню, "Гостеприимную Арктику" Стифансона. Мое
участие в экспедиции было окончательно решено, и именно как геолога. Через
несколько дней я должна была явиться к профессору В., который был назначен
руководителем научной части. Конечно, я не собиралась скрывать, что пока
еще знаю о Севере очень мало. Книги, которые прислал Саня, непременно
нужно было прочитать, потому что это были основные книги.
Должно быть, в третьем часу я встала, чтобы послушать Сашу, и
увидела, что она лежит с открытыми глазами.
- Ты что, Сашенька?
Она помолчала.
- Катя, я умираю, - сказала она негромко.
- Ты поправляешься, сегодня тебе гораздо лучше.
- Так было бы не страшно, а что маленький - страшно.
У нее глаза были полны слез, и она старалась повернуть голову, чтобы
вытереть их о подушку.
- Его возьмут в институт, да?
- Да полно тебе, Сашенька, в какой институт?
Я вытерла ей глаза и поцеловала. Лоб был очень горячий.
- Возьмут в институт, и я его потом не узнаю. А почему Пети нет?
Почему его не пускают? Какое они имеют право его не пускать? Они думают,
что я его не вижу? Вот же он, вот, вот!
Она хотела сесть, но я не дала. Сиделка вошла, и я послала ее за
кислородной подушкой...
Что же рассказывать об ужасе, который начался с этой ночи!
Каждый час ей впрыскивали камфару, и все короче становились часы,
когда она могла дышать без кислородной подушки. Температура падала, и уже
ни камфара, ни дигален не действовали на сердце. Она лежала с синими
пальцами, и лицо становилось уже восковым, но все еще что-то делали с этим
бедным, измученным, исколотым телом.
Не знаю, как долго все это продолжалось, должно быть - долго, потому
что снова была ночь, когда один из врачей, какой-то новый, которого я
прежде не видала, осторожно вышел к нам в коридор из палаты. Мы стояли в
коридоре. Саня, Петя и я. Нас зачем-то прогнали из палаты. Он остановился
в дверях, потом медленно направился к нам.

 
АдмінДата: Середа, 27.01.2010, 18:45 | Повідомлення # 96
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава двенадцатая
ПОСЛЕДНЕЕ ПРОЩАНИЕ

Как много узнаешь о человеке, когда он умирает! Я слушала речи на
гражданской панихиде в Академии художеств и думала, что едва ли Саше при
жизни говорили и половину того хорошего, что о ней говорили после смерти.
Гроб стоял на возвышении, и было очень много цветов, так что ее
бледное лицо было едва видно между цветами. Все обращались к ней почему-то
на "ты" и говорили, что она была "прекрасным художником", "прекрасным
советским человеком" и что "внезапная смерть бессмысленно оборвала" и так
далее. И так далеки были эти речи от мертвого торжественно-строгого лица!
Я плохо чувствовала себя и с трудом простояла до конца панихиды.
Больше нечего было делать - после такой ежечасной, ежеминутной работы,
работы самой души, которая всеми силами стремилась спасти близкого
человека. Теперь я была свободна. В каком-то оцепенении я стояла у гроба.
Саня стоял рядом со мной, но я почему-то видела его то ясно, то как в
тумане. Не отрываясь, он смотрел на сестру, и у него было усталое, злое
лицо, как будто он сердился, что она умерла.
Он все сделал - заказал гроб и машину, распоряжался, ездил в загс и
на кладбище, меня отправил в "Асторию", а сам всю ночь провел с Петей.
Теперь он стоял рядом со мной и смотрел, смотрел на сестру, как будто
хотел насмотреться на всю жизнь. Я спросила у него, как Петя; он молча
показал мне его в толпе, стоявшей в ногах у гроба.
Петя был ничего, но странным показалось мне его бледное, равнодушное
лицо; он как будто терпеливо ждал, что вот, наконец, кончится эта длинная
процедура и Саша снова будет с ним, и все снова будет прекрасно. Старик
Сковородников, накануне приехавший на похороны, стоял за ним, и слезы
нет-нет, да и скатывались по щекам в его большие, аккуратные седые усы.
Потом у меня снова стал какой-то туман в глазах, и я не помню как
кончилась панихида.
Должно быть, это было на второй или третий день после похорон Саши.
Старик Сковородников возвращался в Энск и зашел к нам в "Асторию", чтобы
проститься. У Сани кто-то был, кажется агент, отправлявший снаряжение в
Архангельск, и мы прошли в спальню. Везде валялись ватные костюмы,
варежки, рюкзаки... Экспедиция уже переехала в Санин номер из Арктического
института.
Я усадила старика на кровать и стала угощать его кофе.
- Едете? - спросил он.
- Да, теперь скоро.
Мы помолчали.
- Извините, я вас еще мало знаю, - сказал он, - но много слышал и от
души рад, что Саня, которого я считаю за сына, соединил свою жизнь именно
с вами. Конечно, грустно, что так случилось... Отпраздновали бы вместе...
Но в жизни не закажешь...
Он вздохнул и повторил еще раз:
- В жизни не закажешь... Мне Петя говорил, что вы заботились о
Сашеньке, и я от души вам благодарен.
Я спросила, как здоровье Дарьи Гавриловны.
- Да в том-то и дело, что плохо. Не велят ей вставать. Одышка
страшнейшая. Если бы она была здорова, мы бы немедля взяли к себе
ребеночка. И Петя жил бы у нас хоть некоторое время. А теперь не то что
взять - я не представляю себе, как и вернуться. Ведь она умрет, как узнает
о Сашеньке. У нее вся жизнь была в Сашеньке и Пете.
Я знала, о чем он думает, вертя в руках старую медную зажигалку,
переделанную из патрона, - должно быть, память со времен гражданской
войны. Я сама подумала об этом, вернувшись на Петроградскую после похорон.
...Пуст был белый некрашеный стол, и не нужны никому маленькие кисти
и неоконченный медальон-миниатюра в старинном духе, над которым Саша
работала в последнее время.
"Так было бы не страшно, а что маленький - страшно". Она как бы
оставила маленького сына у меня на руках. Она просила бы меня о нем, если
бы умирала в сознании.

 
АдмінДата: Середа, 27.01.2010, 18:47 | Повідомлення # 97
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава тринадцатая
МАЛЕНЬКИЙ ПЕТЯ

Я могла провести с мальчиком только две недели - наш отъезд был
назначен на середину июня. Но две недели - это не так уж мало для грудного
ребенка, которому и всего-то было только две недели. Теперь мне смешно
вспомнить, как я боялась не только взять его на руки, но даже дотронуться
до него, когда мы с Петей пошли в клинику, чтобы взять его домой. Я
ахнула, когда, рассказывая, как нужно обращаться с грудными детьми, сестра
высоко подняла его на ладони. Она подняла его одной рукой. Он заревел, а
она сказала хладнокровно:
- Легкие развивает.
Бутылочки нужно было кипятить, кормить каждые три часа, купать через
день. У меня голова пошла кругом от ее наставлений! Наконец, как это ни
было страшно, я все-таки завернула ребенка и взяла его на руки. Должно
быть, я сделала это слишком осторожно, потому что сестра засмеялась и
сказала:
- Смелее, смелее!
И днем и ночью я была занята: то нужно было пеленать его, то кормить,
то купать, утром и вечером я ездила в клинику за грудным молоком, -
словом, возни было много. Но странно, с каждым днем мне было все труднее
представить себе, что скоро не будет этих вечерних купаний, когда мальчик,
который очень любил купаться, важный, как маленький король, лежал в
корыте, и не будет бесконечных споров с Розалией Наумовной о соске - нужно
ее давать или нет.
Разумеется, ничего не переменилось. Башкирское геологическое
управление прислало мне командировку на год в распоряжение Арктического
института, профессор В. вызвал меня, и мы подробно обсудили геологическую
задачу высокоширотной экспедиции, причем я порядочно "плавала", потому что
в геологии Крайнего Севера тогда еще ничего не понимала.
"Гостеприимную Арктику" я одолела, хотя не без труда, потому что
читала ее по ночам, то засыпая, то просыпаясь, и, помнится, так и не
поняла, почему она гостеприимная: мне показалось - не очень.
И каждый раз, когда я бралась за книгу, мальчик начинал свое "ля,
ля", точно чувствовал, что я уезжаю.
Давно пора было подумать о том, как устроить его на время моего
отъезда, и не раз я пыталась поговорить об этом с Петей. Но, молчаливый,
подавленный, усталый, он слушал меня, опустив голову, и не отвечал ни
слова.
- Зачем няню? - как-то спросил он, и я поняла, что ему будет тяжело
увидеть в этой комнате чужого человека.
Он ничего не ел, несмотря на все мои уговоры. Где-то он потерял
кепку, должно быть на улице, и все искал ее дома. Ни разу он не взглянул
на ребенка - вот что меня в особенности поражало! Но однажды, когда под
утро я задремала над книгой, вдруг шорох и бормотанье разбудили меня. Мне
послышалось: "Бедный, милый!"
Петя стоял над кроваткой, в одном белье, ужасно худой, с открытой
грудью. Широко открыв глаза, с каким-то болезненным недоумением
вглядывался он в спящего мальчика.
Он испугался, когда я спросила его:
- Что вы, Петя?
И поспешно отступил от кроватки. Глаза у него были полны слез, губы
дрожали...
Саня заезжал почти каждый день, и я всегда узнавала с первого
взгляда, когда он доволен тем, как идут дела, и когда недоволен. Мы
разговаривали, а потом он уходил в коридор покурить, и я вместе с ним,
чтобы ему не было скучно.
- Какая ты... - сказал он однажды, когда маленький заплакал и я взяла
его из кроватки и стала ходить по комнате, покачивая и напевая.
- Что?
- Да нет, ничего. Совсем мама.
Сама не знаю почему, но я почувствовала, что краснею. Он засмеялся,
обхватил меня вместе с мальчиком и стал целовать...
- Не знаю, как быть, - сказал он мне я другой раз с усталым и
озабоченным лицом: - несмотря на все мои хлопоты, денег отпустили мало.
Денег мало, и поэтому времени мало.
- При чем же тут время?
- Над каждой ерундой часами думаешь - купить или нет. И все через
бухгалтерию, будь она неладна!
У него появилась привычка покусывать нижнюю губу, когда он был
расстроен, и вот он сидел и покусывал, и глаза были черные, сердитые.
- Ты не могла бы мне помочь? - нерешительно продолжал он. - Я знаю,
что ты занята. Но, понимаешь, хоть разобраться в счетах.
На другой день, оставив Розалии Наумовне тысячу наставлений, расписав
по часам, когда нужно кормить маленького, когда идти за молоком и так
далее, я поехала к Сане в "Асторию" и осталась на ночь и на другой день,
потому что он действительно не мог справиться без меня и нельзя было даже
отлучиться из номера - каждые пять минут звонили по телефону.

 
АдмінДата: Середа, 27.01.2010, 18:47 | Повідомлення # 98
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава четырнадцатая
НОЧНОЙ ГОСТЬ

В одном разговоре со мной Ч. употребил выражение "заболеть Севером",
и только теперь, помогая Сане снаряжать поисковую партию, я вполне поняла
его выражение. Не проходило дня, чтобы к Сане не явился человек,
страдающий этой неизлечимой болезнью. Таков был П., старый художник, друг
и спутник Седова, в свое время горячо отозвавшийся на Санину статью в
"Правде" и впоследствии напечатавший свои воспоминания о том, как "Св.
Фока", возвращаясь на Большую Землю, подобрал штурмана Климова на мысе
Флора.
Приходили мальчики, просившие, чтобы Саня устроил их на "Пахтусове"
кочегарами, коками - кем угодно.
Приходили честолюбцы, искавшие легких путей к почету и славе,
приходили бескорыстные мечтатели, которым Арктика представлялась страной
чудес и сказочных превращений.
Среди этих людей однажды мелькнул человек, о котором я не могу не
вспомнить теперь, когда все изменилось и прежние волнения и заботы кажутся
незначительными и даже смешными. Как сонное, ночное виденье, он мелькнул и
исчез, и долгое время я даже не знала, как его зовут и где Саня
познакомился с ним. Но это была минута, когда будущее - и, может быть,
близкое - вдруг представилось мне. Как будто я заглянула на несколько лет
вперед, и сжалась душа, похолодело сердце...
Не дождавшись Сани, я уснула, забравшись с ногами в кресло, и,
проснувшись среди ночи, увидела в номере незнакомого человека. Это был
военный моряк, не знаю уж, в каком звании. Саня полусидел на столе, рисуя
рожи, а он расхаживал по комнате - живой, быстрый, с казацким чубом и
темными насмешливыми глазами.
Они говорили о чем-то серьезном, и я поскорее закрыла глаза и
притворилась, что сплю. Это было приятно - слушать и дремать или
притворяться, что дремлешь, - можно было не знакомиться, не причесываться,
не переодеваться.
- Нет ничего проще, как доказать, что розыски капитана Татаринова не
имеют ничего общего с основными задачами Главсевморпути. Это, конечно,
ерунда - стоит только вспомнить розыски Франклина. Вообще людей нужно
искать - это перестраивает географическую карту. Но я говорю о другом.
"Другое" - это была война, война в Арктике, на берегах Баренцева и
Карского морей. Я прислушивалась - это было ново!
С карандашом в руках он стал подсчитывать количество полезных
ископаемых на Кольском полуострове - это было уже по моей части. Но ночной
гость считал все эти мирные минералы "стратегическим сырьем", необходимым
в случае войны, и я сейчас же стала мысленно возражать ему, потому что
была убеждена, что войны не будет.
- Уверяю вас, - живо говорил моряк, - что капитан Татаринов прекрасно
понимал, что в основе каждой полярной экспедиции должна лежать военная
мысль.
"Ясно, понимал, - сейчас же сказала я в той смешной дремоте, когда
можно думать и говорить, и это то же самое, что ни говорить, ни думать. -
А войны не будет!"
- ...Давно пора построить оборонительные базы вдоль всего пути
следования наших караванов... На Новой Земле, например, я бы с
удовольствием увидел хорошую дальнобойную батарею...
"Вот так хватил! - сейчас же возразила я. - Это с кем же воевать? С
белыми медведями, что ли?"
Но он говорил и говорил, и вдруг из этого тихого, ночного номера
гостиницы, где я полу спала с ногами в кресле, где Саня только что прикрыл
краем скатерти лампу, чтобы свет не падал мне в глаза, я перенеслась в
какой-то странный полусожженный город. И здесь - тишина, но страшная,
напряженная. Все ждут чего-то, говорят шепотом, и нужно идти вниз, в
подвал, ощупывая в темноте отсыревшие стены. Я не иду. Я стою на крыльце
пустого темного деревянного дома, и ясное, таинственное небо простирается
надо мной. Где он теперь? Несется в страшной звездной пустоте самолет,
мотор задыхается, с каждым мгновеньем тяжелеют обледеневшие крылья. Это
будет - ничего нельзя изменить. Все глуше стучит мотор, машина
вздрагивает, с далеких станций уже не слышны позывные...
- Правильно, старая история, - вдруг громко сказал моряк, и я
проснулась и радостно вздохнула, потому что все это был вздор: на днях мы
вместе едем на Север, и вот он стоит передо мной, мой Саня, усталый, умный
и милый, которого я люблю и с которым теперь никогда не расстанусь.
- Но в Главсевморпути не интересуются историей. Почитали бы, черти,
хоть статью в БСЭ! Кстати, там приводится интересная цитата из Менделеева.
Вот послушайте, я списал ее. Замечательная цитата!
И, по-детски картавя, он прочел известные слова Менделеева, которые
я, между прочим, встретила впервые где-то в бумагах отца: "Если бы хоть
десятая доля того, что мы потеряли при Цусиме, была затрачена на
достижение полюса, эскадра наша, вероятно, прошла бы во Владивосток, минуя
и Немецкое море, и Цусиму..."
Саня как-то рассказывал мне, что тетя Даша любила спрашивать его:
"Ну как, Санечка, твое путешествие в жизни?"
Сидя в кресле с ногами, притворяясь спящей, лениво рассматривая
сквозь прищуренные веки нашего неожиданного ночного гостя, с его
пылкостью, детской картавостью и его смешным казацким чубом, могла ли я
вообразить, что мое "путешествие в жизни" через несколько лет приведет
Саню в дом этого человека?
Но не будем заглядывать в будущее. Скучно было бы жить, если бы мы
заранее знали свое "путешествие в жизни".

 
АдмінДата: Середа, 27.01.2010, 18:50 | Повідомлення # 99
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава пятнадцатая
МОЛОДОСТЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Няня была найдена наконец, очень хорошая, с рекомендациями, толстая,
чистая, с сорокалетним стажем - "не няня, а профессор", как с восторгом
объявили мне Беренштейны. Она явилась, и следом за ней дворник втащил
большой старинный сундук, из которого няня немедленно вынула белый
передник, чепчик и старинную фотографию, на которой были еще немного видны
нянины родители и она сама в виде семилетней девочки с остолбенелым
выражением лица.
Передник и чепчик она надела, а фотографию повесила на место
портрета, который Петя подарил Розалии Наумовне в честь рождения сына. С
этой минуты всем стало ясно, кто является главным человеком в доме. Мне
она сказала, что, согласно науке, у ребенка должна быть своя посуда, своя
мебель, по возможности белая, и свой постоянный врач. Но что она, слава
богу, выращивала детей без белой мебели, врача и своей посуды. Беренштейны
слушали ее с благоговением и, кажется, немного боялись, а я нет. В
сущности, это была добрая, простая старуха, глубоко убежденная в том, что
ее профессия - важнее всех других на земле.
Решено было, что мы вернемся осенью и заберем маленького Петю вместе
с Дарьей Тимофеевной - так звали няню - в Москву. С большим Петей было
сложнее. Но вот однажды Саня увел его к себе, а меня прогнал, и,
запершись, они провели вдвоем целый вечер. Не знаю, о чем они говорили,
но, когда я вернулась во втором часу ночи, у обоих были красные глаза -
вероятно, от дыма, в номере было сильно накурено, а окно почему-то
закрыто.
- Ведь жить-то нужно, старик, - негромко сказал Саня, когда я вошла.
- Вот сын у тебя. Ты посмотри на все одним взглядом и подумай спокойно.
Петя вздохнул.
- Я постараюсь, - сказал он. - Ничего, это пройдет. Вы не
беспокойтесь, ребята. Ты прав - что было, того не вернешь...
...Основная экспедиция запоздала со снаряжением, а наше снаряжение
было готово и даже отправлено багажом в Архангельск, и у меня вдруг
оказалось несколько свободных дней. У меня - потому что Саня все равно с
утра до вечера пропадал в Арктическом институте. И вот в эти свободные
два-три дня я решила хоть немного познакомиться с Ленинградом.
Глядя, как мальчишки лазают по пьедесталу Медного Всадника и садятся
верхом на змея, я думала о том, что, если бы я родилась в Ленинграде, у
меня было бы совсем другое детство - морское, балтийское. Именно здесь я
должна была некогда прочитать "Столетие открытий".
Я была в квартире Пушкина, в голландском домике Петра, в Летнем саду.
На Неве стояли корабли, и однажды я видела, как матросы сходили на
берег у Сената. Сигнальщик, стоя на парапете, передавал что-то флажками;
оттуда, с корабля, чрез сиянье воздуха, солнца, Невы ему отвечали
флажками; и все это было так празднично, так просторно, что у меня даже
слезы подступили к глазам.
Впрочем, мне часто хотелось плакать в Ленинграде - горе и радость
как-то перепутались в сердце, и я бродила по этому чудному просторному
городу растерянная, очарованная, стараясь не думать о том, что скоро
кончатся эти счастливые и печальные ленинградские дни.
Конечно, Саня видел, что со мной что-то происходит. Но ему, кажется,
даже нравилось, что я стала такая сумасшедшая и что один раз даже
приревновала его к девушке, которая принесла в номер обед.
Неожиданные страшные мысли приходили мне в голову, и случалось, что,
едва выйдя на улицу, я спешила вернуться домой. Поднимаясь по лестнице в
"Асторию", я гадала, дома ли Саня, хотя это можно было просто узнать у
портье, без гаданья.
Все это было глупо, конечно, но я ничего не могла поделать с собой.
Как будто мало было одного моего страстного желания и нужны были еще
какие-то сверхъестественные, чудесные силы, чтобы все было, наконец,
хорошо.
...На всю жизнь запомнилась мне эта ночь - последняя перед отъездом.
Вечером я забежала на Петроградскую. Петеньку только что выкупали, он
спал, няня в чепчике и великолепном белом переднике сидела на сундуке и
вязала.
- Графьев выращивали, - гордо сказала она в ответ на мои последние
просьбы и наставления.
Мне вдруг стало страшно, что такая ученая няня может наделать массу
глупостей, но я посмотрела на мальчика и успокоилась. Он лежал такой
чистенький, беленький, и все вокруг так и сверкало чистотой.
Большой Петя и Беренштейны собирались приехать на вокзал.
Саня - спал, когда я вернулась; какие-то деньги валялись на ковре, я
подобрала их и стала читать длинный список дел, которые Саня оставил на
завтра.
Была уже ночь, но в номере - светло: Саня не задернул шторы. Я сняла
платье, умылась и надела халатик. Не знаю почему, но у меня горели щеки и
совсем не хотелось спать, даже наоборот, хотелось, чтобы Саня проснулся.
Телефон зазвонил, я сняла трубку.
- Он спит.
- Давно уснул?
- Только что.
- Ну, ладно, тогда не будите.
Еще бы я стала его будить! Это был В., я узнала по голосу, и дело,
наверно, важное - иначе он не стал бы звонить ночью. Все равно, хорошо,
что я не разбудила Саню. Он крепко спал, одетый, на диване и, должно быть,
волновался во сне. Тень пробегала по лицу, губы сжимались.
Ох, как мне хотелось, чтобы он проснулся! Я ходила по комнате, трогая
горячие щеки. Это была чужая комната, и завтра здесь будут другие. Она
была похожа на тысячу таких же комнат: с диваном, обитым голубым репсом,
со шторами, обшитыми каймой с шариками, с маленьким письменным столом, на
котором лежало стекло, - все равно: это был наш первый дом, и я хотела
запомнить его навсегда.
Где-то за стеной играли на скрипке - уже давно, но я стала слушать
только сейчас. Это играл тонкий рыжий мальчик, знаменитый скрипач, мне
показали его в вестибюле. Я знала, что он живет рядом с нами.
Он играл совсем не то, о чем я думала: не это странное счастливое
чувство, что Саня мой муж, а я его жена, - он играл наши прежние, молодые
встречи, как будто видел нас на балу в четвертой школе, когда Саня
поцеловал меня в первый раз...
"Молодость продолжается, - играл этот рыжий мальчик, который
показался мне таким некрасивым. - За горем приходит радость, за разлукой -
свидание. Помнишь, - ты приказала в душе, чтобы вы нашли его, - и вот он
стоит, седой, прямой, и можно сойти с ума от волненья и счастья. Завтра в
путь - и все будет так, как ты приказала. Все будет прекрасно, потому что
сказки, в которые мы верим, еще живут на земле".
Я легла на пол, на ковер, и слушала, сжимая виски, и плакала, и
ругала себя за эти глупые слезы. Но я так давно не плакала и всегда так
старательно притворялась, что не могу и даже не умею плакать...
Я разбудила Саню в седьмом часу и сказала, что ночью звонил В.
- Сердишься?
- За что?
Он сидел на диване сонный и смотрел на меня то правым, то левым
глазом.
- За то, что я тебя не разбудила.
- Сержусь, - сказал он и засмеялся. - Ты помолодела. Вчера В.
спросил, сколько тебе лет, и я сказал - восемнадцать.
Он поцеловал меня, потом побежал в ванную, выскочил в одних трусиках
и стал делать зарядку. Он и меня заставлял делать зарядку, но я начинала и
бросала, а он делал аккуратно - два раза в день, утром и вечером.
Еще мокрый, растирая мохнатым полотенцем грудь, он подошел к телефону
и снял трубку, хотя я сказала, что звонить В. еще рано. Я что-то делала:
кажется, разжигала спиртовку, ставила кофе. Саня назвал В. по имени и
отчеству. Потом каким-то странным голосом он спросил: "Что?" Я обернулась
и увидела, что полотенце соскользнуло с плеча, упало, и он не стал
поднимать его, а стоял, выпрямившись, и кровь отливала от его лица.
- Хорошо, я дам молнию, - сказал он и повесил трубку.
- Что случилось?
- Да нет, какая-то чушь, - поднимая полотенце, медленно сказал Саня.
- В. ночью получил телеграмму, что поисковая партия отменена. Мне
приказано немедленно выехать в Москву, в Управление ГВФ, за новым
назначением.

 
АдмінДата: Вівторок, 02.02.2010, 00:45 | Повідомлення # 100
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава шестнадцатая
"Я ВИЖУ ТЕБЯ С МАЛЫШОМ НА РУКАХ"

Саня как-то говорил, что всю жизнь всегда бывало так: все хорошо - и
вдруг крутой поворот, и начинаются "бочки" и "иммельманы". Но на этот раз
можно было сказать, что машина пошла в штопор.
Разумеется, теперь, когда новые, в тысячу раз более сильные чувства
заслонили все, чем мы жили, что радовало и огорчало нас до войны, кажется
странным то необычайное впечатление, которое произвела на Саню эта
неудача. Это было впечатление, которое отчасти даже изменило его взгляды
на жизнь.
- Кончено, Катя,- с бешенством сказал он, вернувшись от В. - Север,
экспедиция, "Святая Мария" - я больше не хочу слушать об этом. Все это
детские сказки, о которых давно пора забыть.
И я дала ему слово, что мы вместе забудем об этих "детских сказках",
хотя была уверена в том, что он не забудет о них никогда.
У меня была еще маленькая надежда, что Сане удастся в Москве добиться
отмены приказа. Но телеграмма, которую я получила от него уже не из
Москвы, а откуда-то по дороге в Саратов, убедила меня в обратном. Уже
самое назначение, которое он получил, как бы подчеркнуло полный провал
экспедиции. Он был переброшен в сельскохозяйственную авиацию - так
называемую авиацию спецприменения, и должен был теперь не больше не
меньше, как сеять пшеницу и опылять водоемы. "Отлично, я буду тем, за кого
меня принимают, - писал он в первом письме из какого-то колхоза, в котором
сидел уже вторую неделю, "согласовывая и увязывая" вопросы своей работы с
местными властями, - к черту иллюзии - ведь, право же, это были иллюзии!
Но Ч. был все-таки прав - если быть, так быть лучшим. Не думай, что я
сдался. Все еще впереди".
"Будем благодарны этой старой истории, - писал он в другом письме, -
хотя бы за то, что она помогла нам найти и полюбить друг друга. Но я
уверен, что очень скоро эти старые личные счеты окажутся важными не только
для нас".
В критическом духе он писал мне о том, что постепенно привыкает к
полезной роли "сеятеля злаков" и "неукротимого борца с саранчой". Но,
очевидно, он увлекся этой работой, потому что вскоре я получила от него
совсем другое письмо.
"Дорогая старушка, - писал он, - представь себе, есть на свете так
называемая парижская зелень, которую нужно распылять над озерами по
одиннадцати килограммов на километр. Для этого, представь себе, нужно
иметь класс, хотя бы потому, что эти озера маленькие, в лесу и похожи друг
на друга, как братья. Подходишь к такому озерку на полном ходу, сразу
резко пикируешь - и круто вверх. Интересно, да? Как ни странно, но совсем
другие, не сельскохозяйственные мысли одолевают меня, когда я пикирую над
этими озерками или на бреющем полете сею пшеницу. Сто двадцать пять
посадок в день - это пригодится, если парижскую зелень на моем самолете
придется заменить другим, более основательным грузом. Все к лучшему, я ни
о чем не жалею. Обнимаю тебя. Я вижу тебя с малышом на руках, ты ходишь и
поешь, а косы плохо подколоты и расплелись, и ты подходишь ко мне и
садишься на корточки, чтобы я подколол косы..."
Недаром я представлялась Сане с маленьким Петей на руках - я отдавала
ему все свободное время. Он менялся с каждым днем, и так интересно было
наблюдать, как он постепенно начинает различать меня, и Розалию Наумовну,
и няню; как в бессмысленных, еще младенческих глазах вдруг мелькают
удивление, внимание. Это может показаться невероятным, но ему еще не было
месяца, а он уже улыбался. Он смотрел на лампочку и плакал, когда ее
гасили. Первое время он пугался своих ручек, а потом подолгу смотрел на
них и не пугался. Другие ребята в его возрасте бывают сморщенные, кислые,
а он веселый, точно рад, что явился на свет. Мне казалось, что он похож на
Саню больше, чем в клинике, когда я видела его в первый раз. Он родился с
черными волосиками, но только на макушке, а теперь уже вся головка
заросла, и он стал очень хорошенький, аккуратный...
Все вышло не так, как думалось, мечталось! Я приехала в Ленинград на
две-три недели, чтобы встретиться с Саней, чтобы остаться с ним, где бы он
ни был, и вот он снова был далеко от меня. Нежданно-негаданно у меня
оказалась семья - маленький Петя, и большой, и няня, о которых нужно было
заботиться и думать, причем никто не сомневался, что заботиться и думать
нужно было именно мне.
Почему-то я продолжала заниматься геологией Севера, хотя дала Сане
слово навсегда выкинуть Север из головы. С деньгами было плохо, и я взяла
скучную работу в Геологическом институте.
Вероятно, прежде я бы терзалась, ругала себя и вообще думала о себе в
тысячу ваз больше, чем нужно. Но странное спокойствие вдруг овладело мной.
Точно вместе с "детскими сказками" я проводила свое самолюбие, гордость,
свою обиду на то, что все произошло не так, как я страстно желала. "Что же
делать, милый мой! - ответила я Сане, когда в одном письме он сетовал на
себя за то, что вытащил меня в Ленинград и бросил, да еще с целым
семейством. - Как говорит старый судья, в жизни не закажешь".
Я писала ему часто длинные письма о "научной" няне, о том, как быстро
меняется маленький Петя, о том, как большой вдруг с жадностью накинулся на
работу, и проект памятника Пушкину выходит замечательно, превосходно...
Но я не писала ни слова о том, как однажды, покупая что-то в
"Гастрономе", на проспекте 25 Октября, я увидела за окном знакомую фигуру
в сером пальто и в мягкой шляпе, той самой, которая была куплена ради меня
и которая неловко стояла на квадратной большой голове...
Темнело, я могла ошибиться. Но нет, это был Ромашов. Сдержанный,
бледный, немного наклонясь вперед, он медленно прошел мимо витрины и
затерялся в толпе.

 
АдмінДата: Вівторок, 02.02.2010, 00:46 | Повідомлення # 101
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
РАЗЛУКА

Глава первая
ПЯТЬ ЛЕТ

Не помню, где я читала стихотворение, в котором годы сравниваются с
фонариками, висящими "на тонкой нити времени, протянутой в уме".
И одни фонарики горят ярким, великолепным светом, а другие чадят и
дымно вспыхивают в темноте.
Мы живем в Крыму и на Дальнем Востоке. Я - жена летчика, и у меня
много новых знакомых - жен летчиков в Крыму и на Дальнем Востоке... Так
же, как они, я волнуюсь, когда в отряд приходят новые машины. Так же, как
они, я без конца звоню в штаб отряда, надоедаю дежурному, когда Саня
уходит в полет и не возвращается в положенное время. Так же, как они, я
уверена, что никогда не привыкну к профессии мужа, и так же, как они, в
конце концов, привыкаю. Это почти невозможно, но я не оставляю своей
геологии, хотя старенькая профессорша, которая до сих пор зовет меня
"деточкой", утверждает, что "не выйди я замуж, да еще за летчика, давным
давно получила бы кандидата". Она берет свои слова обратно, когда поздней
осенью 1936 года я возвращаюсь в Москву с Дальнего Востока с новой
работой, которую я сделала вместе с Саней. Аэромагнитная разведка! Поиски
железных руд с самолета.
Теперь Иван Павлович не мог бы сказать: "Ты его не знаешь". Как в
заброшенном, покинутом доме горит по ночам загадочный свет и длинные,
тонкие полоски пробиваются между щелями заколоченных ставен, так в далекой
глубине Саниных мыслей и чувств я вижу свет арктических звезд, озаривших
его детские годы. Закрыты, заколочены ставни. Но светлые полоски
пробиваются, падают на дорогу, по которой мы идем, то находя, то теряя
друг друга.
- Саня, теперь я поняла, кто ты.
Мы в купе международного вагона Владивосток-Москва. Невероятно, но
факт - десять суток мы проводим под одной крышей, не расставаясь ни днем,
ни ночью. Мы завтракаем, обедаем и ужинаем за одним столом. Мы видим друг
друга в дневные часы - говорят, что есть женщины, которым это не кажется
странным.
- Кто же?
- Ты - путешественник.
- Да, Владивосток-Иркутск, отлет с Приморского аэродрома, семь сорок
четыре.
- Это ничего не значит. Тебя не пускают. Но все равно - ты
путешественник по призванию, по страсти. Только путешественник мог
спросить, сколько лет рыбе, которую мы съели за обедом.
Он смеется.
- Только путешественники так боятся канцелярских бумаг. Только
путешественники так стесняются, когда дарят цветы. Только путешественники
так свистят и думают о своем и по утрам мучают своих жен зарядкой из
двадцати четырех упражнений.
- Не считая холодного обтирания.
- Да. Только путешественники так не стареют.
- Я старею.
- Ты знаешь, мне всегда казалось, что у каждого человека есть свой
характерный возраст. Один родится сорокалетним, а другой на всю жизнь
остается мальчиком девятнадцати лет. Ч. такой, и ты - тоже. Вообще многие
летчики. Особенно те, которые любят перелетать океаны.
- А ты думаешь, я из тех, которые любят перелетать океаны?
- Да. Ты не бросишь меня, когда перелетишь океан?
- Нет. Но меня вернут с полдороги.
Я молчу. "Меня вернут" - это уже совсем другой разговор. Это разговор
о том, как жизнь моего отца, которую Саня сложил из осколков,
разлетевшихся от Энска до Таймыра, попала в чужие руки. Портрет капитана
Татаринова висит в Географическом обществе, в Арктическом институте. Поэты
посвящают ему стихи, в огромном большинстве довольно плохие. В БСЭ
помещена большая статья о нем, подписанная скромными инициалами Н.Т. Его
путешествие вошло в историю русского завоевания Арктики наряду с
путешествиями Седова, Русанова, Толя...
И чем выше поднимается его имя, тем все чаще произносится рядом с ним
имя его двоюродного брата, почтенного ученого-полярника, пожертвовавшего
всем своим состоянием, чтобы организовать экспедицию "Св. Марии", и
посвятившего всю свою жизнь биографии великого человека.
Заслуги Николая Антоныча оценены по достоинству, книга "В ледяных
просторах" издается каждый год для детей и для взрослых. В газетах
сообщается о каких-то "ученых советах" под его председательством. На
"ученых советах" он произносит речи, и в этих речах я нахожу следы старого
спора, окончившегося в тот день и час, когда женщину с очень белым лицом
вынесли на холодный каменный двор и навсегда увезли из дома. Но нет, еще
не кончился этот спор! Недаром же почтенный ученый не устает повторять в
своих книгах, что в гибели капитана Татаринова виноваты "промышленники" и,
в частности, некто фон Вышимирский. Недаром почтенный ученый приводит
доводы, которыми некогда пытался уличить во лжи школьника, разгадавшего
его тайну.
Теперь он молчит, этот школьник. Но все впереди.
Он молчит и работает без устали, днем и ночью. На Волге он опыляет
водоемы. Он возит почту Иркутск-Владивосток и счастлив, когда удается за
двое суток доставить во Владивосток московские газеты. Он получает звание
пилота второго класса, и не он, а я оскорблена за него, когда он просит -
в который раз! - отправить его на Север и когда вместо ответа его снова
превращают в "воздушного извозчика", на этот раз между Симферополем и
Москвою. Что же это за тайная тень, которая каждый раз ложится поперек его
дороги? Не знаю. Не знает и он.
Он работает, и ему говорят, что он работает превосходно. Но только я
одна догадываюсь, как устал он от этих однообразных рейсов, похожих один
на другой, как тысяча братьев...
- На днях я нашел старую записную книжку. Знаешь, что написано на
первой странице?
В белом платье я стою рядом с ним на белой, нарядной палубе парохода.
Саня в отпуске, и я так счастлива, что он в отпуске и что мы вдруг решили
поехать в Севастополь, а оттуда и сами не знаем куда.
- "Вперед" - называется его корабль. "Вперед", - говорит он и
действительно стремится вперед. Нансен об Амундсене..." Это было моим
девизом, когда мне было четырнадцать лет. Здорово, да? А теперь вперед и
назад. Москва-Симферополь.
...То разгорается, то гаснет фонарик, то горе, то радость освещает
его колеблющийся свет. Время бежит, не оглядываясь, и останавливается лишь
на один вечер, когда Саня рассказывает - не мне - всю свою жизнь. В саду
клуба летчиков в Татарском поселке происходит этот большой разговор. Сад
разбит вдоль покатого склона, дорожки сбегают вниз и через заросли
цветущего иудина дерева пробираются к морю. Гравий скрипит под осторожными
шагами входящих летчиков. Вдруг налетает ветер и вместе с ним лепестки
вишен и яблонь из садов Ай-Василя. Это открытое партийное собрание,
открытое в буквальном смысле слова - на площадке перед эстрадой, под
южным, быстро темнеющим небом.
Саня рассказывает связно, спокойно, но я-то знаю, что скрывается за
этими внезапными паузами, которыми он останавливает себя, когда начинает
говорить слишком быстро. Волнуется. Еще бы!
Я слушаю Саню - и наша полузабытая юность встает передо мной, как в
кино, когда чей-нибудь голос неторопливо говорит о своем, а на экране идут
облака и вдоль широкой равнины далеко простирается туманная лента реки.
Утро. И юность кажется мне туманной, счастливой.
Худенький черный комсомолец с хохолком на макушке судит Евгения
Онегина в четвертой школе. На катке он впервые говорит мне, что идет в
летную школу. Я вижу его в Энске, в Соборном саду, потрясенного тем, что
он прочел в старых письмах. В Москве, на Севере, снова в Москве - перед
целым миром он готов отстаивать свою правоту.
Но довольно воспоминаний! Послушаем, что о нем говорят.
Его воспитала школа. Советское общество сделало его человеком - вот
что о нем говорят. Он выделяется своей начитанностью, культурностью. Как
летчик он еще в 1934 голу получил благодарность от Ненецкого национального
округа за отважные полеты в трудных полярных условиях и с тех пор далеко
продвинулся вперед, усвоив, например, технику ночного полета. Конечно, у
него есть недостатки. Он вспыльчив, обидчив, нетерпелив. Но на вопрос:
"Достоин ли товарищ Григорьев звания члена партии?" - мы должны ответить:
"Да, достоин".
...Зимой 1937 гола Саню перебрасывают в Ленинград, мы живем у
Беренштейнов, и все, кажется, было бы хорошо, если бы, просыпаясь по
ночам, я не видела, что Саня лежит с открытыми глазами. Каждую неделю на
Невском в театре кинохроники мы смотрим испанскую войну. Юноши в клетчатых
рубашках скрываются среди развалин Университетского городка под Мадридом с
винтовками в руках - и вот поднялись, пошли в атаку. Пятый полк получает
оружие. Из осажденного Мадрида увозят детей, и матери плачут и бегут за
автобусами, а дети машут, машут - да правда ли это? Правда. Так пускай же
никогда и нигде не повторится эта горькая правда. Никогда и нигде! Откуда
же эти подступившие к горлу слезы, это горькое предчувствие, этот вихрь
волнения, вдруг проносящийся в темноте маленького, душного зала?
А через две недели мы с Саней стоим в тесной передней у Беренштейнов,
среди каких-то старых шуб и ротонд, стоим и молчим. Последние четверть
часа перед новой разлукой! Он едет в штатском, у него странный, незнакомый
вид в этом модном пальто с широкими плечами, в мягкой шляпе.
- Саня, это ты? Может быть, это не ты?
Он смеется:
- Давай считать, что не я. Ты плачешь?
- Нет. Береги себя, мой дорогой, мой милый.
Он говорит "я вернусь" и еще какие-то ласковые перепутанные слова. А
я не помню, что говорю, только помню, что прошу его не пренебрегать
парашютом. Он не всегда берет с собой парашют.
Куда он едет? Не знаю. Он говорит, что на Дальний Восток. Почему в
штатском? Почему, когда я начинаю спрашивать его об этой командировке, он
не сразу отвечает на мои вопросы, а сперва подумает, потом скажет? Почему,
когда поздней ночью ему звонят из Москвы, он отвечает только "да" или
"нет", а потом долго ходит по комнате и курит, взволнованный, веселый и
чем-то довольный? Чем он доволен? Не знаю, мне не положено знать. Почему я
не могу проводить его на вокзал - ведь он же едет на Дальний Восток!
- Это не совсем удобно, - отвечает Саня, - я еду не один. Может быть,
я еще не уеду. Если это будет удобно, я позвоню тебе с вокзала.
Он звонил мне с вокзала - поезд отходит через десять минут. Не нужно
беспокоиться, все будет прекрасно. Он будет писать мне через день.
Конечно, он не станет пренебрегать парашютом...
Время от времени я получаю письма с московским штемпелем. Судя по
этим письмам, он аккуратно получает мои. Незнакомые люди звонят по
телефону и справляются о моем здоровье. Где-то за тысячи километров, в
горах Гвадаррамы, идут бои, истыканная флажками карта висит над моим
ночным столиком, Испания, далекая и таинственная, Испания Хосе Диаса и
Долорес Ибаррури становится близка, как улица, на которой я провела свое
детство.
В дождливый мартовский день республиканская авиация, "все, что имеет
крылья", вылетает навстречу мятежникам, задумавшим отрезать Валенсию от
Мадрида. Это победа под Гвадалахарой. Где-то мой Саня?
В июле армия республиканцев отбрасывает мятежников от Брунето. Где-то
мой Саня? Баскония отрезана, на старых гражданских самолетах, в тумане,
над горами нужно лететь в Бильбао. Где-то мой Саня?..
"Командировка затягивается, - пишет он, - мало ли что может случиться
со мной. Во всяком случае, помни, что ты свободна, никаких обязательств".
У букиниста на проспекте Володарского я покупаю русско-испанский
словарь 1836 года, изорванный, с пожелтевшими страницами, и отдаю его в
переплетную. По ночам я учу длинные испанские фразы: "Да, я свободна от
обязательств перед тобой. Я бы просто умерла, если бы ты не вернулся".
Или: "Дорогой, зачем ты пишешь письма, от которых хочется плакать?"
Я бормочу эти испанские фразы, и, должно быть, дико, странно звучат
они в темноте, потому что "научная няня", думая, что я брежу, встает и
тихо крестит меня...
И вдруг происходит то, что казалось невозможным, невероятным.
Происходит очень простая вещь, от которой все становится в тысячу раз
лучше - погода, здоровье, дела.
Он возвращается, - поздней ночью звонит Москва, испуганная Розалия
Наумовна будит меня, я бегу к телефону... А еще через несколько дней
похудевший, загорелый и впрямь чем-то похожий на испанца, он стоит передо
мной. Своими руками я прикрепляю орден Красного Знамени к его гимнастерке.
...Осенью мы отправляемся в Энск. Петя с сыном и "научной няней"
проводят в Энске каждое лето, в каждом письме тетя Даша зовет нас в Энск,
и вот мы едем наконец - утром решаем, а вечером я стою у вагона и ругаю
Саню, потому что до отхода поезда осталось не больше пяти минут, а его еще
нет - поехал за тортом. Он вскакивает на ходу - запыхавшийся, веселый.
- Чудачка, у них же там нет таких тортов!
- Сколько угодно!
- А конфеты?
Пожалуй, таких конфет действительно нет в Энске: даже нельзя понять,
как открывается коробка, и на маленьком красном медальоне написано
золотыми буквами: "Будьте здоровы, живите богато".
Мы долго сидим в полутемном купе, не зажигая огня.
Когда это было? Как взрослые, мы возвращались из Энска, и старые
нигилистки с большими смешными муфтами на шнурах провожали нас. Маленький
небритый мужчина все гадал, кто мы такие: брат и сестра? Не похожи! Муж и
жена? Рановато! А какие были яблоки - красные, крепкие, зимние! Почему
получается, что такие яблоки едят только в детстве?
- Это и был день, когда я влюбился в тебя.
- Нет. Ты влюбился, когда мы однажды шли с катка и ты угощал меня
стручками, а я отказалась, и ты отдал стручки какой-то девчонке.
- Это ты тогда влюбилась.
- Нет, я знаю, что ты. А то бы не отдал.
Он думает очень серьезно.
- А когда же ты?
- Не знаю... Всегда.
Мы стоим в коридоре и, как тогда, провожаем глазами ныряющие и
взлетающие провода. Все уже не то и не так, а все-таки по-прежнему -
счастье. Толстый усатый проводник все посматривает на нас - или на меня? -
и, вздохнув, говорит, что у него тоже красивая дочка...
Энск. Раннее утро. Трамваи еще не ходят, и нужно идти через весь
город пешком. Вежливый оборванец несет наши вещи и болтает, болтает без
конца - напрасно мы уверяем его, что сами родом из Энска. Он знает всех:
покойных Бубенчиковых, тетю Дашу, судью, в особенности судью, с которым
ему не раз приходилось встречаться.
- Где же?
- В судебной камере Ленинского района.
На площади, у возов, с которых колхозники продают яблоки и капусту, с
большим кочаном в руках, постаревшая, задумчивая - взять или нет? - стоит
тетя Даша.
Саня окликает ее, она по-стариковски строго глядит на него из-под
очков и вдруг беспомощно роняет кочан на землю.
- Санечка! Милые вы мои! Да как же это? На базар пришли?
- Нет, тетя Даша, это мы по дороге. Тетя Даша - жена.
Он подводит меня к тете Даше, и на Энском базаре прекращается
торговля - даже лошади, и те, вынув морды из мешков, с интересом смотрят,
как я целуюсь с тетей Дашей...
Дом Маркузе на Гоголевской с львиными мордами по обеим сторонам
подъезда. Завтрак в тети Дашином вкусе, после которого страшно подумать,
что бывают на свете еще обед и ужин. Разговор по телефону с судьей,
который находится в районе на выездной сессии, судя по слабому, далекому
голосу - где-то на той стороне земного шара. Маленький Петя, которому уже
третий год, - а давно ли, кажется, обсуждался генеральный вопрос: давать
ему соску или нет, укачивать его на руках или в кроватке?
Большого Петю мы находим в Соборном саду, на том самом месте, где он
и Саня лежали когда-то, стараясь днем увидеть луну и звезды. Здесь они
читали письмовник, здесь дали друг другу "кровавую клятву дружбы".
Сложив ноги, как турок, Петя сидит, держа на коленях большой
полотняный альбом. Он пишет Решетки - то место, где Песчинка сливается с
Тихой, и Покровский монастырь, белый, строгий, уже врезан в огромный
солнечный воздух, а за ним, на том берегу, поля и поля.
- Виноват, гражданин, вы тут маляра не видали?
Он оборачивается и с изумлением смотрит на нас.
- Тут маляр проходил, - продолжает Саня, - такой в пиджачке,
конопатый.
И Петя вскакивает - неуклюжий, длинный, худой.
- Приехали? И Катя? Ну, молодцы! Вот рад! Ну, рассказывайте! Саня,
ведь ты оттуда?
- Я оттуда.
Часа два мы сидим у башни старца Мартына, потом спускаемся вниз на
набережную и садами обходим весь город. Как он хорош осенью! Как красны
клены в Ботаническом саду! Как хорошо пройтись по заброшенной, забытой
аллее к обрыву, под которым правильными рядами стоят низкие яблони,
обмазанные чем-то белым!
- Когда-то мы лазили сюда за яблоками. И ты врал, что у сторожей
ружья заряжены солью.
- А вот и не врал! Интересно, какими мы были мальчиками? Вот ты,
например, видишь себя мальчиком? Я - нет.
- Ты был довольно странным мальчиком. Помнишь, ты однажды выдумал,
что у крыс бывает царица-матка? А Туркестан? Это была мечта. Ты уже и
тогда был художником, во всяком случае - человеком искусства.
- А мне казалось, что именно ты будешь художником. Ведь ты хорошо
лепил. Почему ты бросил?
Я смотрю на Саню - выдать или нет, но он делает мне страшные глаза, и
я не говорю ни слова. В свободное время он и теперь еще лепит, разумеется,
для себя.
Судья приезжает поздно вечером, когда мы его уже давно не ждем. Вдруг
где-то за углом начинает стрелять и фыркать "газик", и старик появляется
на дорожке в белом запыленном картузе, с двумя портфелями в руках.
- Ну, которые тут гости? Сейчас умоюсь и приду целоваться.
И мы слышим, как он долго, с наслаждением кряхтит в кухне, и тетя
Даша ворчит, что он снова залил весь пол, а он все кряхтит и фыркает и
говорит: "Ох, хорошо!" - и, наконец, появляется, причесанный, в туфлях на
босу ногу, в чистой толстовке. По очереди он тащит нас на крыльцо -
рассматривать, сперва меня, потом Саню. Орден он рассматривает отдельно.
- Ничего, - говорит он с удовольствием. - Шпала?
- Шпала.
- Значит, капитан?
- Капитан.
И он крепко жмет Санину руку.
Так проходит этот прекрасный вечер в Энске,- мы так редко собираемся
всей семьей, а между тем очень любим друг друга, и теперь, когда мы,
наконец, встречаемся, всем кажется странным, что мы живем в разных
городах.
До поздней ночи мы сидим за столом и болтаем, болтаем без конца. Мы
вспоминаем Сашу и говорим о ней просто, свободно, как если бы она была
среди нас. Она среди нас - с каждым месяцем маленький Петя все больше
становится похож на нее: тот же монгольский разрез глаз, те же поросшие
мягкими темными волосиками виски. Наклоняя голову, он так же высоко
поднимает брови...
Саня рассказывает об Испании, и странное, давно забытое чувство
охватывает меня: я слушаю его, как будто он рассказывает о ком-то другом.
Так это он, вылетев однажды на разведку, увидел пять "юнкерсов" и без
колебаний пошел к ним навстречу? Это он, проносясь между "юнкерсами",
стрелял почти наугад, потому что не попасть было невозможно? Это он,
закрыв перчаткой лицо, в прогоревшем реглане, посадил разбитый самолет и
через час поднялся в воздух на другом самолете?
Судья слушает его - и детским удовольствием сияют его глаза из-под
косматых седых бровей. С бокалом в руке он встает и произносит речь - еще
в поезде Саня говорил мне, что судья непременно скажет речь.
- Не буду говорить высоких слов, хотя то, что ты сделал, Саня, стоит,
чтобы говорить об этом высокими словами. Когда-то ты сказал мне, что
хочешь стать летчиком, и я спросил: "Военным?" Ты ответил: "Полярным. А
придется - военным". И вот - военный, боевой летчик, ты сидишь передо
мной, и я с гордостью вспоминаю, что могу законно считать тебя за родного
сына. Но и другие мысли приходят в голову, когда я вижу тебя перед собой.
Я хочу сказать о твоей благородной мечте найти экспедицию капитана
Татаринова, мечте, согревшей твои молодые годы. Ты как бы поставил своей
задачей вмешаться в историю и исправить ее по-своему. Это правильно. На то
мы и большевики-революционеры. И, зная тебя с детских лет, я верю, что
рано или поздно, но ты решишь эту большую задачу.
Мы чокаемся, и Саня говорит по-испански:
- Salud!.. Будем считать, что "путешествие в жизнь" еще только
началось, - говорит он. - Корабль вчера покинул гавань, и еще виден
вдалеке маяк, пославший ему прощальный привет: "Счастливого плавания и
достижений". Когда-то, маленькие, но храбрые, мы шли по темным и тихим
улицам этого города. Мы были вооружены одним финским ножом на двоих, тем
самым ножом, для которого Петя сшил чехол из старого сапога. Но мы были
вооружены лучше, чем это может показаться с первого взгляда. Мы шли,
потому что дали друг другу клятву: "Бороться и искать, найти и не
сдаваться". Мы шли - и путь еще не кончен.
И, высоко подняв бокал, Саня пьет до дна и со звоном разбивает его о
стену...
В 1939 году мы в Москве - и часто бываем у Вали и Киры на
Сивцевом-Вражке. Тесно стало в квартире на Сивцевом-Вражке.
В "кухне вообще" спит маленькая беленькая девочка с косичками и с
таким же большим, крепким, как у мамы Киры, носом. В чулане, из которого
Валя когда-то сделал фотолабораторию, висят пеленки. В "собственно кухне"
Саня едва не садится на сверток, из которого выглядывает серьезное,
рассеянное личико с черной прядкой волос на лбу - не хватает, кажется,
только очков в роговой оправе, чтобы услышать лекцию о гибридах чернобурых
лисиц.
Девочка уже читает стихи "с выражением", и вы чувствуете солидную
школу Кириной мамы, во всем противоположную школе окончательно зазнавшейся
Варвары Рабинович.
О чем же - бродяги и путешественники - мы с Саней думаем, сидя среди
таких милых, таких "детных" друзей на Сивцевом-Вражке?
Конечно, о том, что всю жизнь мы живем под чужой крышей, о том, что у
нас нет своего дома, хотя бы такого маленького и тесного, как у Вали и
Киры.
И мы решаем, что теперь у нас будет такой дом - в Ленинграде...
То разгорается, то гаснет фонарик, то горе, то радость освещает его
колеблющийся свет.
В ясный зимний день мы стоим у Кремлевской стены, перед черной
мраморной дощечкой, на которой высечено простое имя человека, которого мы
любили. Саня вспоминает, как однажды он шел к нему, стараясь медленно
думать, чтобы перестать волноваться, и, когда пришел, обратился к нему,
как будто по телефону:
- Товарищ Ч.? Это говорит Григорьев.
Прошел уже год, как большой город назван именем этого человека, сотни
прекрасных улиц, театры, парки, сады, а нам с Саней все странным кажется,
что никогда больше мы не услышим его низкий окающий голос...
В 1941 году мы переезжаем в Ленинград - окончательно, если это
удастся. Мы снимаем дачу из трех комнат, с колодцем и старым, красивым,
похожим на древнерусского стрельца хозяином, которого Петя немедленно
принимается рисовать. Мы живем на даче всей семьей - оба Пети с "научной
няней" в этом году не поехали в Энск, - купаемся в озере, пьем чай из
настоящего пузатого медного самовара, и мне кажется странным, что такой
прекрасной тишины, такого счастья другие женщины даже не замечают.
По субботам мы встречаем Саню. Всей семьей мы отправляемся на
станцию, и, разумеется, больше всех ждет дядю Саню маленький Петя - в
тайной надежде на этот раз получить броненосец. Надежда оправдывается - с
большим великолепным кораблем Саня прыгает со ступенек прошедшего мимо нас
вагона, машет нам, но почему-то идет рядом с вагоном. Поезд
останавливается, он протягивает руку. Маленькая, сухонькая старушка
спускается по лесенке с бодрым, озабоченным лицом. В одной руке у нее
зонтик, в другой - полотняный кошель-саквояж. Я готова не поверить глазам.
Но это бабушка - в нарядном чесучовом костюме, в задорной соломенной
шляпке, бабушка, которую Саня почтительно ведет под руку, оберегая от
шумной толпы, сразу заполнившей небольшой перрон...

 
АдмінДата: Вівторок, 02.02.2010, 00:48 | Повідомлення # 102
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава вторая
О ЧЕМ РАССКАЗАЛА БАБУШКА

Нужно сказать, что некоторые черты в характере моей бабушки стали
казаться мне загадочными в последнее время. Всегда она с иронией
относилась к картам, а тут вдруг увлеклась гаданьем, да так, что стала
носить с собою колоду. Гадала она на червонного короля, с которым,
очевидно, у нее были сложные отношения.
- Так ты вот что задумал, голубчик, - говорила она сердито, - хорошо!
А казенный дом тебе не по вкусу?..
Вдруг она вскакивала среди разговора и спешила домой - "по
хозяйству", хотя только что жаловалась, что дома скучно и нечего делать.
- Нет, нужно идти, - испуганно говорила она. - Как же! Обязательно
нужно!
Всегда она очень любила ходить в кино, а теперь даже испугалась,
когда я ее пригласила.
- Ходить в кинотеатр, - сказала она степенно, - следует исключительно
в зависимости от качества фильма.
"Исключительно в зависимости от качества" - так обстоятельно моя
бабушка прежде не говорила.
Разумеется, я догадывалась, кто был червонный король, которому в
глубине души бабушка сулила казенный дом, и почему она вдруг начинала
спешить домой, и откуда эти длинные круглые фразы. Николай Антоныч - вот
кто занимал все мысли моей бедной бабки.
Это была его власть, его удивительное влияние!
Не раз я принималась уговаривать ее пожить со мной хотя бы те
немногие дни, которые мы с Саней проводили в Москве, - какое там, не
хотела и слышать!
- Уйду, а он найдет, - сказала она загадочно. - Нет, уж, видно,
судьба такая.
- Как это найдет? Очень ты ему нужна! Да он тебя и искать не станет.
Бабушка помолчала.
- Нет, станет! Для него это важно.
- Почему?
- Потому что тогда выходит - все по его. Если я в его доме живу. Не
по-вашему. Небось, он мне каждый вечер читает.
Каждый вечер Николай Антоныч читал бабушке свою книгу...
Мне очень хотелось, чтобы она переехала к нам, когда мы решили
устроить свой дом в Ленинграде. Но с каждой новой встречей я убеждалась в
том, что это невозможно. Все меньше бабушка ругала Николая Антоныча и все
больше говорила о нем с каким-то суеверным страхом. Очевидно, в глубине
души она была убеждена в его сверхъестественной силе.
- Я только подумаю, а он уже знает, - однажды сказала она. - На днях
задумала пироги печь, а он говорит. "Только не с саго. Это тяжело для
желудка".
Что же должно было случиться, чтобы, вдруг появившись на станции Л.,
моя бабушка бодро зашагала к нам с зонтиком в одной руке и полотняным
саквояжем - в другой?
Дорогой она спросила, обязательно ли прописываться у нас на даче.
- Можно и так жить, без прописки, - отвечала я.- А почему это тебя
беспокоит?
- Нет уж! Пускай пропишут, - махнув рукой, сказала бабушка, - теперь
мне все равно.
Я тысячу раз писала и рассказывала ей о большом и маленьком Пете, о
покойной Саше; Петя даже и бывал у нас, когда я девушкой жила на 2-й
Тверской-Ямской, так что бабушка была с ним знакома. Но она так церемонно
поздоровалась с ним, как будто увидала впервые. Маленького Петю она
поцеловала с рассеянным видом, а о "научной няне" холодно заметила, что у
нее "зверское выражение лица".
Не было ни малейших сомнений, что бабушка потрясена. Но чем? Это была
загадка.
В мезонине - мы снимали две комнаты "с мезонином", который был как
будто нарочно построен для бабушки: такой же маленький и сухонький, как
она, - она, прежде всего, проверила шпингалеты на окнах и запираются ли
двери на ключ.
- Ну, ладно, бабка, мне это надоело, - сказала я решительно. - Вот я
закрою двери, никто не услышит. И чтобы сейчас же рассказать, в чем дело.
Бабушка помолчала.
- И расскажу! Ишь, напугала!
...Она поспала, умылась и явилась к столу помолодевшая, нарядная, в
платье с буфами и в кремовых ботинках с длиннейшими носами.
- Экономку взял, - сказала она без предисловий. - И говорит: "Не
экономка, а секретарь. Это будет мне помощь". А она мне на плиту грязные
туфли ставит. Вот тебе и помощь!
Грязные туфли на плиту поставила какая-то Алевтина Сергеевна. Это
было очень интересно. Мы сидели в саду, бабушка гордо рассказывала, и пока
еще трудно было понять, в чем дело. Я видела, что Пете до смерти хочется
ее нарисовать, и погрозила ему, чтобы не смел. Сане я тоже погрозила - он
едва удерживался от смеха. Серьезно слушал только маленький Петя.
- Если ты секретарь, зачем туфли совать, где я готовлю? Это я не
позволю никогда. А может быть, я сегодня плиту затоплю?
- Ну?
- И затопила.
- Ну?
- И сгорели, - гордо сказала бабушка. - Не ставь. Мы так и покатились
со смеху.
Словом, экономка осталась без туфель, и это заставило Николая
Антоныча пригласить к себе бабушку для серьезного разговора.
- "Я такой, я сякой!" - И бабушка надулась и изобразила, как Николай
Антоныч говорит о себе. - А ты помолчи, если лучше всех. Пускай другие
скажут. Квартиру мне показал: "Нина Капитоновна, выбирайте!"
Квартиру Николай Антоныч получил в новом доме на улице Горького, и
моей бедной бабке было предложено выбрать любую комнату в этой
великолепной квартире. Целый месяц он разъезжал по Москве - выбирал
мебель. Квартира на 2-й Тверской-Ямской должна была, по мысли Николая
Антоныча, превратиться в "Музей капитана Татаринова". Очевидно, его мало
смущало то обстоятельство, что капитан Татаринов никогда не переступал
порога этой квартиры.
- А я поклонилась и говорю: "Покорно вас благодарю. Я еще по чужим
домам не жила".
Именно после этого разговора бабушке пришла в голову мысль - удрать
от Николая Антоныча и переехать к нам. Но как же она боялась его, если
вместо того, чтобы просто сложиться и уехать, она, прежде всего,
помирилась с ним и даже постаралась расположить к себе экономку. Она
разработала сложнейший психологический план, основанный на отъезде Николая
Антоныча в Болшево, в Дом отдыха ученых. Впервые за двадцать лет она
снялась с места и тайно исчезла из Москвы, с зонтиком в одной руке и
полотняным саквояжем - в другой...
...Саня всегда вставал в седьмом часу, и мы еще до завтрака шли
купаться. Так было и этим утром, которое ничем, кажется, не отличалось от
любого воскресного утра.
Конечно, ничем! Но почему же я так помню его? Почему я вижу, точно
это было вчера, как мы с Саней, взявшись за руки, бежим вниз по косогору и
он, балансируя, скользит по осине, переброшенной через ручей, а я снимаю
туфли, иду вброд, и нога чувствует плотные складки песчаного дна? Почему я
могу повторить каждое слово нашего разговора? Почему мне кажется, что я до
сих пор чувствую сонную, туманную прелесть озера, наискосок освещенного
солнцем? Почему с нежностью, от которой начинает щемить на душе, я
вспоминаю каждую незначительную подробность этого утра - капельки воды на
смугло-румяном Санином лице, на плечах, на груди и его мокрый хохолок на
затылке, когда он выходит из воды и садится рядом со мной, обняв руками
колени? Мальчика в засученных штанах, с самодельной сеткой, которому Саня
объяснял, как ловить раков - на костер и на гнилое мясо?
Потому что прошло каких-нибудь три-четыре часа, и все это - наше
чудное купанье вдвоем, и сонное озеро с неподвижно отраженными берегами, и
мальчик с сеткой, и еще тысяча других мыслей, чувств, впечатлений, - все
это вдруг ушло куда-то за тридевять земель и, как в перевернутом бинокле,
представилось маленьким, незначительным и бесконечно далеким...

 
АдмінДата: Вівторок, 02.02.2010, 00:49 | Повідомлення # 103
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава третья
"ПОМНИ, ТЫ ВЕРИШЬ"

Если бы можно было остановить время, я бы сделала это в ту минуту,
когда, бросившись в город и уже не найдя Саню, я зачем-то слезла с трамвая
на Невском и остановилась перед первой сводкой главного командования,
вывешенной в огромном окне "Гастронома". Стоя перед самым окном, я
прочитала сводку, потом обернулась, увидела серьезные, взволнованные лица,
и странное чувство вдруг охватило меня: это чтение происходило уже в
какой-то новой, неизвестной жизни. В неизвестной, загадочной жизни был
этот вечер, первый теплый вечер за лето, и эти бледные, шагающие по
тротуару тени, и то, что солнце еще не зашло, а над Адмиралтейством уже
стояла луна. Первые в этой жизни слова были написаны жирными буквами во
всю ширину окна, все новые и новые люди подходили и читали их, и ничего
нельзя было изменить, как бы страстно этого ни хотелось.
Розалия Наумовна передала мне Санину записку, и я все вынимала ее из
сумочки и читала.
"Милый Пира-Полейкин, - было торопливо написано на голубоватом листке
из его блокнота, - обнимаю тебя. Помни, ты веришь".
Когда мы жили в Крыму, у нас был пес Пират, который всегда ходил за
мной, когда я поливала клумбы, и Саня смеялся и называл нас обоих сразу
"Пира-Полейкин"... "Помни, ты веришь" - это были его слова. Я как-то
сказала, что верю в его жизнь. У него было превосходное настроение, вот в
чем дело! Мы не простились, он уехал в одиннадцать, а в городе я его уже
не застала, но об этом он даже не упоминал в своей записке, это было
совершенно не важно.
Зачем-то я вернулась на дачу, провела там ночь, кажется, не спала ни
одной минуты, и все-таки спала, потому что вдруг проснулась растерянная, с
бьющимся сердцем: "Война. Ничего нельзя изменить".
Я встала и разбудила няню.
- Нужно укладываться, няня. Мы завтра едем.
- Семь пятниц на неделе! - сердито зевая, сказала няня.
Она сидела на кровати сонная, в длинной белой кофте и ворчала, а я
ходила из угла в угол и не слушала ее, а потом распахнула окно. И там, в
молодом, легком лесу, была такая тишина, такое счастье покоя!
Бабушка услышала наш разговор и позвала меня.
- Ну, Катя, что с тобой? - спросила она строго.
- Бабушка, мы не простились! Как это вышло, что мы не простились!
Она глядела на меня и целовала, потом украдкой перекрестила. "Хорошо,
что не простились, - примета хорошая: значит, скоро вернется", - говорила
она, а я чувствовала, что плачу и что я больше не могу, не могу, а что не
могу, и сама не знаю...
Петя приехал вечерним поездом, озабоченный, усталый, но решительный,
что было вовсе на него не похоже.
От него я впервые услышала о том, что детей будут вывозить из
Ленинграда, и так дико показалось мне, что нужно уезжать с дачи, где было
так хорошо, где мы с няней посадили цветы - левкои и табак - и первые
нежные ростки уже показались на клумбах. Везти маленького Петю в
переполненном, грязном вагоне, в жару - весь июнь был холодный, а в эти
дни началась жара, духота, - и не только в Ленинград, а куда-то еще, в
другой, незнакомый город!
Петя сказал, что Союз художников отправляет детей в Ярославскую
область. Петеньку и Нину Капитоновну он уже записал. Насчет няни сложнее -
придется хлопотать.
Очень быстро он уложил вещи, сбегал куда-то за подводой и отправился
наверх, к бабушке, которая объявила, что в Ярославскую область она не
поедет. Не знаю, о чем они говорили и почему именно к Ярославской области
у бабушки было такое отвращение, но через полчаса они спустились вниз,
очень довольные друг другом, и бабушка сейчас же принялась пришивать к
мешкам лямки и язвительно критиковать научные действия няни.
Все что-то делали, кроме меня; даже маленький Петя, который деловито
укладывал в детский фанерный чемоданчик свои игрушки и старался открутить
у паяца голову, потому что она не влезала в чемоданчик.
Усталая, разбитая, я сидела среди всего этого разгрома и беспорядка
отъезда и в конце концов, дождалась того, что Петя подошел ко мне и сказал
ласково:
- Катя, голубчик, очнитесь!
...Не стану рассказывать о том, как мы вернулись в Ленинград, как
Петя потащил меня в Союз художников и сказал кому-то, что я все могу, и
как меня сейчас же засадили за бесконечные списки.
Детей приказано было отправлять без мам и нянек, и главная борьба шла
вокруг этих мам и нянек, которых вычеркивали и потом они каким-то образом
снова оказывались в списках.
Должно быть, я неважно справлялась с этим делом, потому что маленькая
свирепая художница вдруг отобрала у меня эти списки, и уж у нее-то, надо
полагать, ни одна мама или няня не получила ни малейшего снисхождения.
Наша няня была вычеркнута одной из первых.
Ярославскую область нужно было еще отстаивать в горсовете, так же,
как классные, а не товарные вагоны, так же, как сотни других вещей,
которые невозможно было предвидеть, потому что все, что происходило в эти
дни, никогда не происходило прежде.
И мы ходили в горсовет и к ректору Академии художеств, чтобы он
позвонил в горсовет, принимали вещи и продукты в дорогу, шили нарукавники
с номерами, и как-то получилось, что я тоже стала одной из тех женщин,
которые должны были все знать и к которым обращались другие.
Отъезд был назначен на пятое июля, потом на шестое. Теперь кажется
странным, что эти волнения и сборы, это горе предстоящей разлуки с детьми,
каждый час подступавшие все ближе и, наконец, охватившие весь огромный
четырехмиллионный город, что все это продолжалось всего несколько дней.
...Состав запоздал, и дети долго стояли в зале ожидания между рядами
взрослых, - это было сделано, чтобы родители не мешали посадке. Но ряды
давно сбились, и матери, усталые, подурневшие, давно уже стояли подле
своих детей. Было жарко, дети просили пить, нужно было уговаривать их
потерпеть, и эта пыль и духота июльского дня тоже как-то участвовали в
общем горе разлуки.
Наконец двинулись - сперва старшие школьники, потом младшие, потом
совсем маленькие, шести и семилетние лети. Они шли, взявшись за руки,
бодро, но это было невозможно, невозможно видеть без слез, как они идут,
такие маленькие и уже с мешками за спиной! Уезжают куда-то, - куда? Еще
дома я сразу расстраивалась, когда под руки попадался Петенькин заплечный
мешок. Каждый двинулся за своим ребенком, и я двинулась вслед за
Петенькой, который шел в паре с кругленькой, аккуратной девочкой. Как все,
я остановилась в заторе у входных дверей - дальше родителей не пускали.
Как все, я проводила его взглядом, прикусив губу, чтобы все-таки не
заплакать, а потом побежала на багажную станцию, потому что привезли вещи
и нужно было присматривать, чтобы детский багаж не спутали со взрослым.
Поезд должен был отойти в четыре часа и отошел совершенно точно. Петя
прибежал в последнюю минуту - потом я узнала, что он ездил с ректором в
Смольный. Сына подали ему через окно, он взял его на руки и немного
постоял, прижав к лицу его черную головку. Бабушка стала нервничать, и
тогда он торопливо поцеловал мальчика и поскорее передал обратно...
До сих пор я волнуюсь, вспоминая, как уезжали дети, между прочим, еще
потому, что не в силах рассказать об этом со всей полнотой. Казалось бы,
так много пришлось пережить за годы войны, такие странные, необычайно
сильные впечатления поразили душу и остались в ней навсегда, а все же эти
дни стоят передо мной отдельно, как бы в стороне...

 
АдмінДата: Вівторок, 02.02.2010, 00:50 | Повідомлення # 104
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава четвертая
"НЕПРЕМЕННО УВИДИМСЯ, НО НЕ СКОРО"

От бабушки долго не было телеграммы, хотя в Худфонде говорили, что
эшелон благополучно прибыл и что в Ярославле детей встретили с цветами. Но
из Ярославля они должны были ехать еще в какой-то Гнилой Яр, и мне
почему-то казалось, что детям не может быть хорошо в селе с таким
отвратительным названием. От Кирки я получила отчаянное письмо, она тоже
куда-то эвакуировалась со всеми ребятами и мамой. Валя остался в Москве -
это была их первая разлука, - и, к моему изумлению, она боялась не
фашистских бомб, которые, разумеется, могли залететь и на Сивцев-Вражек, а
какой-то Жени Колпакчи, которая кокетничала с Валей. Письмо было
размазанное, бедная Кирка плакала над ним, и я от души пожалела ее, хотя
было совершенно ясно, что с войной она поглупела.
Саня - это было самое большое беспокойство, с мучительными снами, в
которых я сердилась на него - за что? - и он слушал, нахмурясь, бледный и
ужасно усталый...
В конторе бывшего кино "Элит" Розалия Наумовна устроила санитарный
пост, и оборонная тройка райсовета предложила мне работать сестрой, потому
что Розалия Наумовна сказала, что у меня "большой опыт ухода за больными".
- Имейте в виду, товарищ Татаринова-Григорьева, - сказал мне по
секрету седой добродушный доктор, член оборонной тройки, - что если вы
откажетесь, мы немедленно отправим вас на строительство укреплений...
Работать на укреплениях, или "на окопах", как говорили в Ленинграде,
было, разумеется, тяжелее, чем сестрой. Но я поблагодарила и отказалась.
Мы поехали под вечер и всю ночь рыли противотанковые рвы за Средней
Рогаткой. Грунт попался глинистый, твердый, и нужно было сперва дробить
его киркой, а уж тогда пускать в ход лопату. Я попала в бригаду одного из
ленинградских издательств, уже показавшую высокий класс по "рытью могилы
для Гитлера", как шутили вокруг. Это были почти исключительно женщины:
машинистки, корректоры, редакторы, и я удивилась, что многие из них
почему-то были прекрасно одеты. У одной черненькой хорошенькой редакторши
я спросила, почему она приехала на рытье окопов в таком нарядном платье, и
она засмеялась и сказала, что у нее "просто нет ничего другого". Меня
всегда интересовал этот круг людей совсем другого мира - мира театра,
литературы, искусства. Но, очевидно, не до искусства было этим красивым,
интеллигентным девушкам, дробившим кирками твердую, как камень,
темно-красную глину, и даже когда заходил разговор о чем-нибудь в этом
роде - о последней театральной премьере или о том, что художнику Р. не
следовало браться за оформление "Сильвы", - за всем этим мучительно
неотвратимо стояла война, о которой забыть было невозможно.
Я оказалась в паре с черненькой редакторшей, и она сказала, что вчера
отправились на фронт ее муж и два брата. О младшем она очень беспокоилась
- он слабый, еще совсем мальчик, и муж очень отговаривал его, но ничего
нельзя было сделать. Я рассказала ей о Сане, и некоторое время мы работали
молча - в глубине окопа ставили носилки на землю, другие девушки
наваливали на носилки глину, мы тащили ее наверх и опрокидывали на
отвесной стороне окопа. Я не сказала ей, что с первого дня войны у меня не
было известий о Сане. Накануне я звонила матери одного летчика из его
отряда, и она сказала, что получила письмо из Рыбинска. Быть может, и Саня
в Рыбинске? Должно быть, там формируется летная часть. Но с равным
основанием я могла назвать и другой город в Советском Союзе. Больше я не
должна была знать, где он и что с ним. Если он умрет, я не буду знать,
когда и как это случилось. Быть может, в этот час я буду в театре, или
буду спать, ничего не чувствуя, или буду разговаривать с кем-нибудь и
смеяться, как сейчас, когда бригадир посоветовал нам работать машинально,
то есть думая о чем-нибудь другом, и мы с черненькой редакторшей
посмотрели друг на друга и рассмеялись. Это был превосходный совет - нам
было о чем подумать.
Ночь переломилась незаметно; в сером, неопределенно рассеянном свете,
неподвижно стоявшем между небом и землей, вдруг проглянуло что-то
утреннее, свежее, точно самый ветерок, пробежавший по полю и тронувший
кусты, которыми были замаскированы зенитки, был другого, утреннего света.
Вдали, над городом, поднялись и скрылись в лучах еще невидимого солнца
серебристые, похожие на огромных добродушных рыб аэростаты воздушного
заграждения.
Все немного побледнели к утру, одной девушке стало дурно, но все-таки
наша бригада закончила свой "урок" раньше других. Хотелось пить, и моя
новая подруга потащила меня в очередь за квасом. Палатки были разбиты
возле старенькой, заброшенной церкви, мы стали в очередь, и редакторша
вдруг предложила мне забраться на колокольню.
Это было глупо, у меня ныла спина, и вообще я очень устала, но я так
же неожиданно согласилась.
По воткнутым в землю носилкам, на которых висела стенгазета, я
отыскала наш участок, к нему уже подходили новые люди. Неужели мы сделали
так мало? Но он переходил в другой, другой - в третий, и так далеко, как
достигал взгляд, женщины дробили глину в глубоких, трехметровых, с одной
стороны отвесных, с другой - покатых рвах, выбрасывали лопатами, вывозили
на тачках... Среди них не было ни одной, которая не рассмеялась бы от
души, если бы месяц тому назад ей сказали, что, бросив дом, свою работу,
она ночью поедет за город в пустое поле и будет рыться в земле и строить
рвы, бастионы, траншеи... Но они поехали, и вот почти уже закончены эти
гигантские пояса, охватывающие город и обрывающиеся лишь у дорог, на
которых стоят скрещенные рельсы.
Не знаю, как объяснить чувство, с которым я смотрела на бедное поле,
разрезанное огромными полукружиями и освещенное неярким медленным светом
ленинградского солнца. Мне стало страшно, как перед бурей, от которой
никуда не уйдешь. Но и смелость, какая-то молодая, веселая, вдруг
проснулась в душе.
В полдень я вернулась домой и у подъезда встретила взволнованную
Розалию Наумовну, которая объявила, что только что видела, как на Невском
задержали шпиона.
- Такой толстый, с усами, - типичная шпионская рожа! Тьфу! - И она
плюнула с отвращением. - И какое счастье, что со мной не было Берты! Она
сошла бы с ума!
Берта была очень пуглива.
На площадке второго этажа мы остановились, потому что Розалия
Наумовна стала изображать, как это случилось. В это время какой-то
военный, спускавшийся по лестнице, громко стуча сапогами, не дойдя до нас,
перегнулся через перила, посмотрел вниз, и я узнала Лури.
Лури был штурман, Санин товарищ, они вместе работали на Севере, потом
расстались, и где бы Саня ни служил, он всегда говорил, что ему не хватает
Лури. "Шурку бы сюда!" - писал он мне из Испании. Время от времени Лури
появлялся у нас - веселый, хвастливый, с бородой, которая делала его
похожим на иностранца.
- Катерина Ивановна! - Он лихо откозырял мне. - Стучал, звонил,
потерял надежду и бросил письмо в ящик.
- От Сани?
- Так точно.
И так же лихо Лури откозырял Розалии Наумовне.
Он сказал, что у него, к сожалению, ровно пятнадцать минут, и я не
стала читать при нем Санино письмо, только взглянула, и одна фраза в конце
прочлась сама собой: "Непременно увидимся, но не скоро".
- Откуда вы? Вы в армии? В Ленинграде? Где Саня?
Лури был в армии и в Ленинграде. На эти два вопроса ему нетрудно было
ответить. Но я еще раз настойчиво спросила:
- Где Саня?
И, немного подумав, он неопределенно ответил:
- В полку.
- Вы не хотите сказать, да? Но он здоров?
- Как штык, - смеясь, сказал Лури.
Розалия Наумовна побежала ставить кофе, хотя Лури повторил и даже
"поклялся честью, что у него ровно пятнадцать минут"; мы остались одни, и
я выудила у него, что где-то - неизвестно где - организуется полк особого
назначения, что в основном летный состав - ГВФ, по полторы-две тысячи
часов налета, и что сейчас все переучиваются на новых машинах.
Что-то очень холодное медленно вошло в сердце, когда я услышала эти
слова: "полк особого назначения", но я не стала расспрашивать, что это
такое, - все равно Лури не ответил бы. Я только спросила, долго ли Саня
будет переучиваться, и Лури, снова подумав, отвечал, что недолго. На все
он отвечал помолчав, подумав, и тревога сквозила за его беспечным тоном.
Я написала Сане несколько слов, и Лури ушел, столкнувшись на пороге с
Розалией Наумовной и пообещав еще раз зайти, "если это будет возможно". Мы
еще несколько минут постояли у открытой двери и, прощаясь, вдруг обнялись,
крепко расцеловались...
Письмо было грустное, хотя о том, что оно грустное, только я одна
могла догадаться.
Саня спрашивал о Пете большом и маленьком и советовал немедленно
увезти мальчика из Ленинграда.
"Хорошо бы в Энск, к старикам!" Но тут же он беспокоился о судье и
тете Даше, и можно было понять из одной осторожной фразы, что Энск
бомбили, хотя он был еще очень далеко от линии фронта. Словом, Саня что-то
знал, что-то плохое, вот откуда это "непременно увидимся, но не скоро".
Да, не скоро. Наступают трудные дни. Я расхаживала, стараясь ступать
только на темные квадратики паркета, и когда я шла к окну, темные были
одни, а когда назад - другие.
Полк особого назначения - "ну что ж, и нечего холодеть", - это было
сказано сердцу, с которым снова что-то сделалось, когда я вслух повторила
эти слова. "Он был в Испании и вернулся. Нужно только почаще писать ему,
что я верю".
Вот когда я почувствовала, что смертельно устала. Я легла, закрыла
глаза, и сразу все поехало: девушки, поднимающие носилки с тяжелой,
твердой глиной, тачки, медленно сползающие по доскам, солнце,
поблескивающее на темно-красных срезах окна.
Потом откуда-то появился свет, неяркий, медленный после белой ночи,
все стало бледнеть, уходить, и я почувствовала, что засыпаю. Все было
хорошо, очень хорошо, только хотелось, чтобы не было этого унылого долгого
стона, или песни, которую кто-то завел за спиной...
- Катя, тревога!
Розалия Наумовна трясла меня за плечо.
- Вставайте, тревога!
...В конце июля я встретила на Невском Варю Трофимову, жену одного
летчика, Героя Советского Союза, с которым Саня служил в "авиации
спецприменения". Когда-то мы с этой Варей ездили к мужьям в Саратов, и еще
тогда я, помнится, удивилась, узнав, что она зубной врач.
Это была высокая, румяная женщина, сильная, с решительной походкой.
Чем-то она напоминала мне Кирку, особенно когда громко смеялась, показывая
длинные красивые зубы.
- А Гриша-то мой, - вздохнув, сказала она. - Берлин бомбит. Читали?
Мы разговорились, и она предложила мне работать в стоматологической
клинике Военно-медицинской академии.
Я задумалась, и Варя сразу же сказала, что "прежде нужно посмотреть,
что это такое", а то она порекомендовала одну дамочку, а та "поработала
два дня и ушла, потому что ей, видите ли, не понравился запах".
"Дамочек" Варя ненавидела - это я тоже помнила еще со времен
саратовской поездки.
Нужно сказать, что запах действительно был невозможный, и я
почувствовала это, едва войдя в коридор, по обеим сторонам которого были,
расположены палаты. Запах был такой, что меня сразу стало тошнить, и
тошнило все время, пока Варя Трофимова знакомила меня с другими сестрами,
с рентгенологом, с женой главного врача и с кем-то еще и еще.
Здесь лежали люди, раненные в лицо. Только что я пришла, как привезли
юношу, у которого все лицо было сорвано миной...
И, ухаживая за этими людьми, - я поняла это на второй или третий день
работы, - нужно было все время как бы уверять их, что это ничего не
значит, что не беда, если останется рубец, что нужно только потерпеть и
почти ничего не будет заметно. Мне случалось потом работать в клинике
полевой хирургии, и там не было этой тайной, но сквозящей за каждым словом
боязни уродства, этого ужаса, с которым человек бросал первый взгляд на
свое обезображенное лицо, этого бесконечного стояния перед зеркалом
накануне выписки, этих беспомощных попыток приукрасить себя,
прихорошиться...
Впрочем, нужно сказать, что иногда мы вовсе не кривили душой, уверяя,
что "ничего не будет заметно". Я прежде никогда не думала, что можно,
например, сделать новый нос или пересадить на лицо кусок кожи. Сколько раз
случалось, что на первых перевязках страшно было взглянуть на раненого, а
через два-три месяца он возвращался в свою часть с едва заметными следами
ран, которые должны были, казалось, обезобразить его навсегда.
Мне было трудно в стоматологической клинике, особенно первое время, и
я была рада, что мне трудно и что нужно так внимательно следить за каждым
словом и держаться уверенно, даже когда очень тяжело на душе.
Петина часть стояла на Университетской набережной. Сразу же после
отъезда детей он записался в народное ополчение. В свободное время я
забегала к нему, мы сидели на бревнах, сваленных у парапета, или
прохаживались от Филологического института до Сфинксов. Другие памятники
были уже сняты или завалены мешками с песком, а Сфинксы почему-то еще
лежали, как прежде, в далекие мирные времена, до 22 июня 1941 года.
Бесстрастно уставясь на всю эту скучную человеческую возню, лежали они на
берегу Невы, и у них были широко открытые глаза и высокомерные лапы. У
Пети становилось доброе, хитрое лицо, когда он смотрел на Сфинксов.
- Сделать такую лапу и умереть, - как-то сказал он мне и стал длинно,
интересно рассказывать, почему это гениальная лапа.
Мы с Розалией Наумовной перечинили ему все белье, но он ничего не
взял, хотя белье, которое он получил в батальоне, было гораздо хуже.
Вообще он очень старался поскорее стать настоящим солдатом.

 
АдмінДата: Вівторок, 02.02.2010, 00:51 | Повідомлення # 105
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава пятая
БРАТ

Накануне я была у него, и он ничего не сказал - очевидно, приказ был
получен ночью. Я дежурила. Розалия Наумовна вызвала меня и сказала, что
Петя звонил домой, просил зайти: если можно - немедленно, но, во всяком
случае, не позже полудня. Мое дежурство кончалось только в полдень, но я
отпросилась. Варя Трофимова заменила меня, и еще не было десяти часов, как
я уже была у Филологического института. Знакомый боец из Петиного
батальона мелькнул в окне, я окликнула его.
- Сковородникова? Сейчас сообразим...
Петя торопливо вышел из ворот, мы поздоровались и пошли по
набережной, к Сфинксам.
- Катя, мы сегодня уходим, - сказал он. - Я очень рад.
Он замолчал. Он был взволнован.
- Никто не думал. Мы должны были на днях отправиться в учебный поход.
Но, очевидно, положение изменилось.
Я кивнула. Раненые в последнее время поступали из-под Луги - нетрудно
было догадаться о том, что положение изменилось.
- Я написал письма, - продолжал он и стал рыться в сумке. - И хотел
просить вас... Вот это не нужно посылать.
Он достал конверт, не заклеенный, ненаписанный, и протянул его мне.
- Это - Петьке. Вы ему отдадите, если меня...
Он хотел сказать "убьют", даже губы сложил, и вдруг улыбнулся
по-детски.
- Понятно, не сейчас отдадите, а так - лет через десять.
- Саня никогда не стал бы писать таких писем.
- У него нет сына.
Должно быть, у меня немного дрогнуло лицо, потому что он испугался -
подумал, что обидел меня... Мы остановились, и он крепко взял меня за
руку.
- Что же Саня? Где он?
- Не знаю.
- Я писал ему на ППС, но не получил ответа. Все равно - он живив, и с
ним ничего не случится.
- Почему?
Он помолчал.
- Верю, что не случится. Помните, он говорил: "Небо меня не подведет.
Вот за землю я не ручаюсь".
И правда, Саня так говорил. Но это было давно, а теперь, во время
войны, как-то пусто прозвучали эти слова.
- А это отцу. - Петя достал из сумки второе письмо. - Если он жив.
Видите, все такие письма, что никак не пошлешь почтой, - добавил он
горько. - Работы мои возьмут в Русский музей. Я уже сговорился.
Я даже руками всплеснула.
- Да нет, это просто так, - поспешно сказал Петя, не потому, что
могут убить, а вообще. И Косточкин сделал то же, и Лифшиц, и Назаров.
Это были художники.
- Мало ли что может случиться... Да не со мной же, господи, - добавил
он уже нетерпеливо. - Или вы думаете, что Москву бомбят, а Ленинград так и
не тронут?
Я этого не думала. Но он так распорядился всеми своими делами, как
будто в глубине души и не надеялся на возвращение.
- Нам еще кажется, что мы - одно, а война - другое, - задумчиво
сказал он. - А на самом деле...
В конце концов, он стал совать мне свои часы, но тут уж я возмутилась
и стала так ругать его, что он засмеялся и положил часы обратно.
- Чудачка, мне же выдали новые, с компасом, - сказал он. - Ведь вы
знаете, Катя, кто я? Младший лейтенант, - пожалуйста, не шутите!
Не знаю, когда он успел получить младшего лейтенанта, - он всего-то
был в армии месяц. Но он сказал, что еще в академии прошел курс и числился
командиром запаса.
Мы дошли до Сфинксов и, как всегда, остановились у того места, где
почему-то был снят парапет и кусок сломанных перил болтался на талях.
Вздохнув, Петя уставился на Сфинксов - прощался? Длинный, подняв голову,
стоял он, и что-то орлиное было в этом худом профиле с гордо прикрытыми,
рассеянными глазами. "Плевал он на эту смерть", как рассказывал мне потом,
через много дней, командир его батальона. Как ни странно, но именно в этот
день, прощаясь с Петей у Сфинксов, я почувствовала эту гордость, это
презрение.
Он знал, что я всегда считала Петеньку за сына. Но, наверно, нужно
было еще раз сказать ему об этом всеми словами. Расставаясь, непременно
нужно говорить все слова - уж кому-кому, а мне-то пора было этому
научиться! Но я почему-то не сказала ему и, вернувшись домой, сразу же
пожалела об этом.
Он снова взял меня за руки, поцеловал руки, мы крепко обнялись, и он
чуть слышно сказал:
- Сестра...
Я проводила его до института и пешком пошла на Петроградскую, хотя
чувствовала усталость после бессонной ночи.
Жарко было, свежий асфальт у Ростральных колонн плавился и оседал под
ногами. Легкий запах смолы доносился от барок, стоявших за Биржевым
мостом, и Нева, великолепная, просторная, не шла, а шествовала,
раскинувшись на две такие же великолепные, просторные Невы, именно там,
где это было прекрасно. И странно, дико было подумать о том, что в
какой-нибудь сотне километров отсюда немецкие солдаты, обливаясь потом, со
звериной энергией рвутся к этим зданиям, к этому праздничному летнему
сиянию Невы, к этому новому, молодому скверу между Биржевым и Дворцовым
мостами.
Но пока еще тихо, спокойно было вокруг, в сквере играли дети, и
старый сторож с металлическим прутиком в руке шел по дорожке,
останавливаясь время от времени, чтобы наколоть на прутик бумажку.

 
Форум Христинівки. Спілкування онлайн бібліотека Наконечний » Місто Христинівка та район » Христинівка в літературі » Вениамин Каверин. Два капитана
Сторінка 7 з 10«125678910»
Пошук:

Використання матерiалiв сайту "Провінційне містечко Христинівка" дозволяється за умови посилання (для iнтернет-видань - гiперпосилання) на www.khrystynivka.com
Передрук, копiювання або вiдтворення iнформацiї, що мiстить підпис "Олександр Неситов" у будь-якiй формi суворо забороняється. Дозвіл на публікацію даних матеріалів можна отримати звернувшись безпосередньо до автора.
Адміністрація сайту може не розділяти думку авторів публікацій і не несе відповідальності за розміщені матеріали, коментарі користувачів, за достовірність приватних оголошень, привітань та реклами.
Copyright "Провінційне містечко" © 2009-2016