Вениамин Каверин. Два капитана - Сторінка 3 - Форум Христинівки. Спілкування онлайн бібліотека Наконечний
Субота, 10.12.2016
Вітаю Вас Гість | RSS
На наш сайт можна потрапити за зручними адресами: http://kh.ck.ua та http://promisto.net

Провінційне містечко Христинівка - вільний, незалежний, незаангажований сайт. Всі надіслані матеріали публікуються без будь-якої цензури та редагування, звісно ж, якщо вони не суперечать діючому законодавству, нормам моралі та правилам сайту --- Хочеш, щоб твої конкуренти вночі не могли заснути? Замов рекламу в газеті "Христинівська сорока" м. Христинівка, вул. Гагаріна (біля міського телевізора, приміщення НАСК "Оранта") тел.: 063-810-54-36, 096-037-77-88, 098-888-54-56, 095-624-40-40
[ Нові повідомлення · Учасники · Правила форуму · Пошук · RSS ]
Сторінка 3 з 10«12345910»
Форум Христинівки. Спілкування онлайн бібліотека Наконечний » Місто Христинівка та район » Христинівка в літературі » Вениамин Каверин. Два капитана
Вениамин Каверин. Два капитана
АдмінДата: Вівторок, 08.12.2009, 22:49 | Повідомлення # 31
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава двенадцатая
СЕРЬЕЗНЫЙ РАЗГОВОР

Вы думаете, может быть, что, однажды очнувшись, я стал поправляться?
Ничуть не бывало. Едва оправившись от испанки, я заболел менингитом. И
снова Иван Иваныч не согласился с тем, что моя карта бита.
Часами сидел он у моей постели, изучал странные движения, которые я
делал глазами и руками. В конце концов я снова пришел в себя и, хотя долго
еще лежал с закаченными к небу глазами, однако был уже вне опасности.
"Вне опасности умереть, - как сказал Иван Иваныч, - но зато в
опасности на всю жизнь остаться идиотом".
Мне повезло. Я не остался идиотом и после болезни почувствовал даже,
что стал как-то умнее, чем прежде, Так оно и было. Но болезнь тут ни при
чем.
Как бы то ни было, я провел в больнице не менее полугода. За это
время мы очень часто, чуть ли не через день, встречались с Иваном
Иванычем. Но от этих встреч было мало толку. А когда я стал поправляться,
он уже почти не бывал в больнице. Вскоре он уехал из Москвы. Куда и зачем
- об этом ниже.
Удивительно, как мало переменился он за эти годы. По-прежнему он
любил бормотать стихи. И я слышал, как однажды, выслушав меня, он
пробормотал недовольным голосом:

Барон фон Гринвальдус,
Сей доблестный рыцарь,
Все в той же позицьи
На камне сидит.

К нам в палату приходили студенты, и он, оглядев их светлыми, живыми
глазами, хватал одного за рукав и, читая лекцию, то отпускал, то снова
хватал. Мы с ним вспомнили "старое время", и он удивился, что я еще помню,
как он делал из хлебного мякиша и еще из чего-то кошку в мышку, и кошка
ловила мышку и мяукала, как настоящая кошка.
- Иван Иваныч, а ведь после, как вы ушли, - сказал я, - ведь мы с
сестрой всю зиму пекли картошку на палочках.
Он засмеялся, потом задумался.
- А это, брат, меня на каторге научили.
Оказывается, он был ссыльным. В 1914 году, как член партии
большевиков, он был сослан на каторгу, а потом на вечное поселение. Не
знаю, где он отбывал каторгу, а на поселении был где-то очень далеко, у
Баренцева моря.
- А уж оттуда, - сказал он смеясь, - прибежал прямо к вам в деревню и
чуть не замерз по дороге.
Вот когда выяснилось, почему он не спал по ночам. Черную трубочку -
стетоскоп - он, оказывается, оставил нам с сестрой на память. Слово за
словом пришлось рассказать ему, когда и почему я удрал из детдома.
Он слушал очень внимательно и почему-то все время смотрел мне прямо в
рот.
- Да, здорово, - задумчиво сказал он. - Просто редкая штука.
Я решил, что он думает, что удрать из детдома - редкая штука, и хотел
возразить, что совсем не редкая, но он снова сказал:
- Не глухо-, а глухонемота, то есть немота без глухоты. Stummht ohne
Taubheit. И ведь не мог сказать "мама". А теперь извольте-ка! Оратор!
И он стал рассказывать обо мне другим докторам.
Я был немного огорчен, что доктор ни слова не сказал об этой истории,
которая заставила меня удрать из детдома, и даже, кажется, вообще
пропустил ее мимо ушей. Но я ошибся, потому что в один прекрасный день
двери нашей палаты открылись, сестра сказала:
- К Григорьеву гости.
И вошел Кораблев.
- Здравствуй, Саня!
- Здравствуйте, Иван Павлыч!
Вся палата смотрела на нас с любопытством. Должно быть, по этой
причине он сначала говорил только о моем здоровье. Но когда все занялись
своими делами, он стал меня ругать. О, как он меня ругал! Как по писаному,
он рассказал мне все, что я о нем думал, и объявил, что я обязан был
явиться к нему и сказать: "Иван Павлыч, вы - подлец", если я думал, что он
подлец. А я этого не сделал, потому что я - типичный индивидуалист. Он
немного смягчился, когда, совершенно убитый, я спросил:
- Иван Павлыч, а что такое индиалист?
Словом, он ругал меня, пока не кончились приемные часы. Однако,
прощаясь, он крепко пожал мне руку и сказал, что еще зайдет.
- Когда?
- На днях. У меня с тобой серьезный разговор. А пока подумай.
К сожалению, он не сказал, о чем мне думать, и мне пришлось думать о
чем попало. Я вспомнил Энск, Сковородникова, тетю Дашу и решил, что, как
только поправлюсь, напишу в Энск. Не вернулся ли Петька? О Петьке я думал
очень часто. Окна нашей палаты выходили в сад, и видны были вершины
деревьев, качавшиеся от ветра. По вечерам, когда все засыпали, я слышал,
как они шумят, и мне казалось, что Петька, так же как я, лежит где-то на
белой койке, думает, слушает, как шумят деревья. Где он теперь? Быть
может, Туркестан не понравился ему и он удрал куда-нибудь в Перу? Вдруг
Петька - в Перу? Как Васко Нуньес Бальбоа, он стоит на берегу Тихого
океана в латах, с мечом в руке. Едва ли. Но все-таки кто знает, где он
побывал, пока я, как пай-мальчик, жил в детском доме...
В следующий приемный день пришел Валька Жуков и рассказал про своего
ежа. Он где-то достал ежа и построил ему целый дом под своей кроватью.
Зимой ежи спят, а этот почему-то не спал. Вообще это был удивительный еж.
Вальке нравилось даже, как еж чесался.
- Как собака! - с восторгом сказал он. - И даже лапкой об пол стучит,
как собака.
Словом, два битых часа Валька говорил про ежа и, только прощаясь,
спохватился и сказал, что Кораблев мне кланяется и на днях зайдет.
Я сразу понял, что это и будет серьезный разговор. Очень интересно! Я
был уверен, что мне опять попадет. И не ошибся.
Разговор начался с того, что Кораблев спросил, кем я хочу быть.
- Не знаю, - отвечал я. - Может быть, художником.
Он поднял брови и возразил:
- Не выйдет.
По правде говоря, я еще не думал, кем я хочу быть. В глубине души мне
хотелось быть кем-нибудь вроде Васко Нуньес Бальбоа. Но Иван Павлыч с
такой уверенностью сказал: "Не выйдет", что я возмутился.
- Почему?
- По многим причинам, - твердо сказал Кораблев. - Прежде всего,
потому, что у тебя слабая воля.
Я был поражен. Мне и в голову не приходило, что у меня слабая воля.
- Ничего подобного, - возразил я мрачно. - Сильная.
- Нет, слабая. Какая же воля может быть у человека, который не знает,
что он сделает через час? Если бы у тебя была сильная воля, ты бы хорошо
учился. А ты учишься плохо.
- Иван Павлыч, - сказал я с отчаянием, - у меня один "неуд".
- Да, плохо. А между тем мог бы учиться отлично.
Он подождал, не скажу ли я еще что-нибудь. Но я молчал.
- Ты воображаешь лучше, чем соображаешь.
Он еще подождал.
- И вообще пора тебе подумать, кто ты такой и зачем существуешь на
белом свете! Вот ты говоришь: хочу быть художником. Для этого, милый друг,
нужно стать совсем другим человеком.

 
АдмінДата: Вівторок, 08.12.2009, 22:50 | Повідомлення # 32
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава тринадцатая
ДУМАЮ

Легко сказать: ты должен стать совсем другим человеком. А как это
сделать? Я был не согласен, что плохо учусь. Один "неуд", и то по
арифметике, и то, потому что однажды я почистил сапоги, а Ружичек вызвал
меня и сказал:
- Чем это ты мажешь сапоги, Григорьев? Гнилыми яйцами на керосине?
Я нагрубил, и с тех пор он мне больше "неуда" не ставил. Но все-таки
я чувствовал, что Кораблев прав и мне нужно стать совсем другим человеком.
Что, если у меня действительно слабая воля? Это нужно проверить. Нужно
решить что-нибудь и непременно исполнить. Для начала я решил прочитать
книгу "Записки охотника", которую я уже читал в прошлом году и бросил,
потому что она показалась мне очень скучной.
Странно! Только что я взял из больничной библиотеки "Записки
охотника" и прочитал страниц пять, как книга показалась мне втрое скучнее,
чем прежде. Больше всего на свете мне захотелось, чтобы не было этого
решения. Но я дал себе слово, даже прошептал его под одеялом, а слово
нужно держать.
Я прочел "Записки охотника" и решил, что Кораблев врет. У меня
сильная воля.
Разумеется, нужно было бы проверить себя еще раз! Скажем, каждое утро
после зарядки обтираться холодной водой из-под крана. Или выйти в году по
арифметике на "отлично". Но все это я отложил до возвращения в школу, а
пока оставалось только думать и думать.
"Ты воображаешь лучше, чем соображаешь". Почему он так сказал? Может
быть, потому, что я хвастал своей лепкой? Это было обидно. Катька - вот
кто воображает! Или Кораблев иначе понимает это слово? Я решил, что спрошу
у него, если он придет еще раз. Но он не пришел, и только через год или
два я узнал, что воображать - это значит не только "задаваться". "Кто ты
такой и зачем существуешь на белом свете?" Я думал над этим, читая газеты.
В больнице я стал читать газеты. Интересно. Если бы не было так много
иностранных слов! Я нашел среди них и "вульгаризацию" и "крокодиловы
слезы".
Наконец Иван Иваныч осмотрел меня в последний раз и велел выписать из
больницы. Это был замечательный день. Мы простились, но он оставил мне
свой адрес и велел зайти.
- Только, смотри, не позже двадцатого, - весело сказал он. - А то,
брат, того и гляди, дома не застанешь...
С узлом в руках я вышел из больницы и, пройдя квартал, присел на
тумбу - такая еще была слабость. Но как хорошо! Какая большая Москва! Я
забыл ее. И как шумно на улицах! У меня закружилась голова, но я знал, что
не упаду. Я здоров и буду жить. Я поправился. Прощай, больница!
Здравствуй, школа!
По правде говоря, я был немного огорчен, что в школе меня встретили
так равнодушно. Только Ромашка спросил:
- Выздоровел?
С таким выражением, как будто он немного жалел, что я не умер.
Валька обрадовался, но ему было не до меня. У него пропал еж, и он
подозревал, что повар, по распоряжению Николая Антоныча, бросил ежа в
помойную яму.
- Уж лучше бы я его продал, - грустно сказал Валька. - Мне двадцать
пять копеек давали. Дурак - не взял пока я лежал в больнице, появились
новые деньги - серебряные и золотые.
В детдоме все было по-старому, только Серафима Петровна перешла в
старшие классы, и на ее место поступил мужчина-воспитатель Суткин. Валька
сказал, что он: - подлиза. Подлизывается к Николаю Антонычу, немке, к
Ружичеку и к ребятам.
Зато в школе за эти полгода произошли большие перемены. Во-первых,
она стала вдвое меньше: часть старших классов перевели и другие школы.
Во-вторых, ее покрасили и побелили - просто не узнать стало прежних
грязных комнат с тусклыми окнами и черными потолками...
В-третьих, все только и говорили о комсомольской ячейке. Секретарем
была теперь тетя Варя, та самая девочка из хозяйственной комиссии, которая
в двадцатом году с шумовкой в руке деловито разгуливала по коридору.
Должно быть, она оказалась хорошим секретарем, потому что, когда я
вернулся маленькая комнатка комсомольской ячейки была самым интересным
местом в нашей школе.
Я еще не был комсомольцем, но на третий день после возвращения из
больницы уже получил от тети Вари задание - нарисовать парящий в облаках
самолет и над ним надпись: "Молодежь, вступай в ОДВФ!"
Пальцы у меня еще были как чужие, но я с жаром принялся за работу.
Словом, в школе стало в тысячу раз интереснее, чем прежде, и я,
вступив сразу во все кружки и увлекшись коллективным чтением газет, совсем
забыл о докторе Иване Иваныче и о том, что он просил меня зайти не позже
двадцатого мая.

 
АдмінДата: Вівторок, 08.12.2009, 22:52 | Повідомлення # 33
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава четырнадцатая
СЕРЕБРЯНЫЙ ПОЛТИННИК

В этот день, когда я, наконец, собрался, к нему, у нас с самого утра
был переполох. Валькин еж нашелся. Оказывается, он забрался на чердак и
каким-то образом попал в старую капустную кадку.
Может быть, он вспомнил, что не спал зимой, может быть, ослабел,
просидев в кадке две недели, но только вид у него был неважный. Во всяком
случае, нужно было постараться поскорее его продать, потому что было,
похоже, что он собирается подохнуть. Он больше не прятал рыла и не
свертывался клубком, когда его трогали за нос. Рыжая борода как-то
обвисла. Словом, он был совсем плох, и больше ничего не оставалось, как
отнести его в университет - в университете какая-то лаборатория покупала
ежей. Валька завернул его в старые штаны и ушел. Очень грустный, он
вернулся через час и сел на кровать.
- Его вскроют, - сказал он мне и перекосился, чтобы не заплакать.
- Как вскроют?
- Очень просто. Разрежут живот и начнут копаться. Жалко.
Мы немного поспорили, у всех ли ежей внутренности на том же месте.
- Ладно, наплевать, - сказал я. - Другого купишь. Сколько тебе дали?
Валька молча разжал кулак. Еж был полудохлый, и дали только двадцать
копеек.
- А у меня тридцать, - сказал я. - Сложимся и купим спиннинг.
Про спиннинг я нарочно сказал, чтобы его утешить. Спиннинг - это
такая складная длинная удочка с длинной леской на колесе, так что наживу
можно закидывать от берега метров на сорок. Я видел эту штуку еще в Энске.
Один пристав в Энске ловил рыбу спиннингом.
Мы сложились и даже обменяли наши гривенники и пятиалтынные наодин
новенький серебряный полтинник. Полтинников я еще не видел, они почему-то
редко попадались.
Вся эта история с Валькиным ежом сильно задержала меня, и, когда я
выбрался к доктору, уже начинало темнеть, Он жил далеко, на Зубовском
бульваре, а трамваи были теперь платные, не то что в двадцатом году. Но я
все-таки доехал бесплатно.
Только одно окно светилось в глубине сада, в белом доме с колоннами
на Зубовском бульваре, и я решил, что это в комнате доктора горит свет. Я
ошибся. Доктор жил, оказывается, в третьем этаже, а свет горел во втором.
Квартира восемь, Вот она. Под номером было крупно написано мелом:
"Здесь живет Павлов, а не Левенсон".
Павлов - это и был доктор Иван Иваныч.
Мне открыла женщина с ребенком на руках и, все время шикая, спросила,
что мне нужно. Я сказал. Она, все шикая, сказала, что доктор дома, но,
кажется, спит.
- Все-таки постучи, - шепотом сказала она. - Наверно, не спит.
- Не сплю! - закричал откуда-то доктор. - Кто там?
- Какой-то мальчик.
- Пусть войдет.
Я в первый раз был у доктора и удивился, что в комнате такой
беспорядок. На полу, вперемешку с пакетами чаю и табаку, валялись кожаные
перчатки и странные красивые меховые сапоги. Вся комната была завалена
открытыми чемоданами и заплечными мешками. И среди этого развала со
штативом в руках стоял доктор Иван Иваныч.
- А, Саня! - весело сказал он. - Явился, Ну, как дела? Живешь?
- Живу.
- Отлично! Кашляешь?
- Нет.
- Молодец! А я, брат, о тебе статью написал.
Я думал, что он шутит.
- Редкий случай немоты, - сказал доктор, - Можешь сам прочитать в N17
"Врачебной газеты". Больной Г. это, брат, ты. Считай, что прославился.
Правда, пока еще в качестве больного. Но все впереди.
Он запел: "Все впереди, все впереди!" - и вдруг накинулся на самый
большой чемодан, захлопнул и сел на него, чтобы он лучше закрылся.
Должно быть, доктор собирался уезжать из Москвы. Я хотел спросить,
куда он едет, но решил сперва узнать, почему у него на двери написано, что
здесь живет он, а не Левенсон.
- Иван Иваныч, почему у вас на двери написано, что здесь живете вы, а
не Левенсон?
Доктор засмеялся.
- Потому что здесь живу я, - сказал он. - А Левенсон живет в соседнем
доме. У него номер восемь и у меня восемь. А ворота общие. Понял?
- Понял.
Доктор очень много говорил в этот день. Таким веселым я его еще не
видел. Вдруг он решил, что нужно что-нибудь мне подарить, и подарил
кожаные перчатки, старые, но еще очень хорошие, застегивающиеся на
ремешок. Я стал было отказываться, но он без разговоров сунул мне перчатки
и сказал:
- Бери и молчи.
Нужно бы поблагодарить его за перчатки, но я, вместо благодарности,
сказал:
- Вы куда это собрались? Уезжаете?
- Уезжаю, - сказал доктор. - На Крайний Север, за Полярный Круг.
Слыхал?
Я смутно вспомнил письмо штурмана дальнего плавания.
- Слыхал.
- Ну вот. У меня там, брат, невеста осталась. Знаешь, что это такое?
- Знаю.
- Врешь. Знаешь, да не понимаешь
Я стал рассматривать разные странные штуки, которые он брал с собой:
меховые штаны с треугольным кожаным задом, какие-то металлические подошвы
с ремнями, и так далее. А доктор, укладывая, все говорил. Один чемодан ни
за что не закрывался, и он взял его за верхнюю крышку и опрокинул на
кровать. При этом большая фотографическая карточка упала к моим ногам. Это
была уже довольно старая, пожелтевшая карточка, согнутая в нескольких
местах. На оборотной стороне было написано крупным круглым почерком:
"Судовая команда шхуны "Св. Мария". Я стал рассматривать карточку и, к
своему удивлению, нашел Катиного отца. Да, это был он! Он сидел в самой
середине команды, скрестив руки на груди совершенно так же, как на
портрете, висевшем у Татариновых в столовой. Но доктора я не нашел на
карточке и спросил, почему его нет.
- А это потому, брат, что я не плавал на шхуне "Святая Мария", -
затягивая ремнями чемодан и страшно пыхтя, сказал доктор.
Он взял у меня карточку и подумал, куда бы ее положить.
- Один человек оставил - на память.
Я хотел спросить, кто этот человек, не Катин ли отец, но он уже
положил карточку в книгу и книгу - в заплечный мешок.
- Ну, Саня, - сказал он, - мне пора. А ты пиши, что делаешь и как
себя чувствуешь. Имей, брат, в виду, что ты - экземпляр интересный!
Я записал его адрес, и мы простились.
Домой я пошел пешком и по пути сделал небольшой крюк - послушать
громкоговоритель на Тверской. Это был первый в Москве громкоговоритель. Он
был очень интересный, но немного слишком орал и напомнил мне, поэтому
Гришку Фабера в трагедии "Настал час".
Когда я подходил к детдому, шел уже одиннадцатый час, и я немного
боялся, что двери уже закрыты. Ничего подобного! Двери открыты, и во всех
окнах свет. Что случилось?
Как пуля, я влетел в спальню. Пусто! Кровати постланы, - должно быть,
уже собирались ложиться.
- Дядя Петя! - заорал я, увидя повара, выходившего из кухни в новом
костюме, со шляпой в руке. - Что случилось?
- Приглашен на собрание, - загадочным шепотом ответил повар.
- Какое собрание? Куда.
- Собрание всех учащихся, преподавателей и служебного персонала, -
так же загадочно сказал повар.
Должно быть, он успел здорово клюкнуть, потому что надолго закрывал
глаза после каждого слова. Он начал было объяснять мне, что раз он
приглашен на собрание, стало быть, должен одеться, как человек, но я уже
бежал наверх, в школу.
Актовый зал был полон, яблоку негде упасть, и еще много ребят стояло
у дверей, в коридоре. Но я-то пролез и сел в первом ряду, только не на
стул, а на пол, перед самой эстрадой...
Это было торжественное собрание под председательством Вари. Очень
красная, она сидела в президиуме с карандашом в руке и все время
закидывала за ухо прядь полос, падавшую ей прямо на нос. Это было первое
большое собрание, на котором она председательствовала, и понятно, почему
она так волновалась. Другие ребята из ячейки сидели у нее по бокам и
что-то прилежно писали. А над ними, над столом президиума, над всем залом
висел мой плакат. У меня занялось дыхание. Это был мой плакат - аэроплан,
парящий в облаках, и над ним надпись: "Молодежь, вступай в ОДВФ!" Но при
чем тут был мой плакат, этого я долго не мог понять, потому что все
ораторы говорили исключительно о каком-то ультиматуме. Но вот выступил
Кораблев, и все стало ясно.
- Товарищи! - негромко, но отчетливо сказал он. - Советскому
правительству предъявлен ультиматум. В общем и целом, вы очень правильно
оценили значение этого документа. С вашей точки зрения, авторы его -
типичные империалисты. Совершенно верно! Но было бы ошибкой предполагать,
что они этого не знали или что от вас они об этом услышали впервые. Нет,
мы иначе должны ответить на ультиматум! Мы должны создать в нашей школе
ячейку Общества друзей воздушного флота!
Все захлопали и потом хлопали после каждой фразы Кораблева. Между
прочим, в конце он показал на мой плакат, и я почувствовал с гордостью,
что вся школа смотрит на мой аэроплан парящий в облаках, и читает надпись:
"Молодежь, вступай в ОДВФ!"
Потом выступил Николай Антоныч и тоже очень хорошо говорил, а потом
тетя Варя объявила, что комсомольская ячейка полностью вступает в ОДВФ.
Желающие могут записаться у нее завтра от десяти до десяти, а пока она
предлагает устроить сбор в пользу советской авиации и собранные деньги
послать и адрес газеты "Правда".
Должно быть, я волновался, потому что Валька тоже сидевший на полу
недалеко от меня, через три человека, смотрел на меня с удивлением. Я
вынул серебряный полтинник и показал ему. Он понял. Он хотел что-то
спросить, - должно быть про спиннинг, - но удержался и только кивнул
головой.
Я вскочил на эстраду и отдал тете Варе полтинник...
- Иван Павлыч, - сказал я Кораблеву, который стоял и курил из
длинного мундштука в коридоре. - С каких лет берут в летчики?
Он серьезно посмотрел на меня.
- Не знаю, Саня. Тебя-то, пожалуй, еще не возьмут...
Не возьмут? Клятва, которую когда-то мы с Петькой дали друг другу в
Соборном саду, припомнилась мне: "Бороться и искать, найти и не
сдаваться". Но я не сказал ее вслух. Все равно Кораблев бы ее не понял.

 
АдмінДата: Вівторок, 08.12.2009, 22:53 | Повідомлення # 34
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
СТАРЫЕ ПИСЬМА

Глава первая
ЧЕТЫРЕ ГОДА

Как в старых немых фильмах, мне представляются большие часы, - но
стрелка показывает годы. Полный круг - и я вижу себя в третьем классе, на
уроке Кораблева, на одной парте с Ромашкой. Пари заключено, - пари, что я
не закричу и не отдерну руку, если Ромашка полоснет меня по пальцам
перочинным ножом. Это - испытание воли. Согласно "правилам для развития
воли, я должен научиться "не выражать своих чувств наружно. Каждый вечер я
твержу эти правила, и вот, наконец, удобный случай. Я проверяю себя.
Весь класс следит за нами, никто не слушает Кораблева, хотя сегодня
интересный урок: о нравах и обычаях чукчей.
- Режь, - говорю я Ромашке.
И этот подлец хладнокровно режет мне палец перочинным ножом. Я не
кричу, но невольно отдергиваю руку и проигрываю пари.
Кто-то ахает, шепот пролетает по партам. Кровь течет, я нарочно
громко смеюсь, чтобы показать, что мне нисколько не больно, и вдруг
Кораблев выгоняет меня из класса. Я выхожу, засунув руку в карман.
- Можешь не возвращаться.
Но я возвращаюсь. Урок интересный, и я слушаю его, сидя на полу, под
дверью...
Правила для развития воли! Я возился с ними целый год. Я пробовал не
только "скрывать свои чувства", но и "не заботиться о мнении людей,
которых презираешь". Не помню, которое из этих правил было труднее.
Пожалуй, первое, потому что мое лицо как раз выражало решительно все, что
я чувствовал и думал.
"Спать как можно меньше, потому что во сне отсутствует воля" - также
не было слишком трудной задачей для такого человек, как я. Но зато я
научился "порядок дня определять с утра" - и следую этому правилу всю мою
жизнь. Что касается, главного правила: "помнить цель своего
существования", то мне не приходится очень часто повторять его, потому что
эта цель была мне ясна уже и в те годы... Снова полный круг - раннее утро
зимой двадцать пятого года. Я просыпаюсь раньше всех и лежу, не зная, сплю
я или уже проснулся. Как во сне, мне представляется наш Энск, крепостной
вал, понтонный мост, дома на пологом берегу. Гаер Кулий, старик
Сковородников, тетя Даша, читающая чужие письма с поучительным выражением.
Я - маленький, стриженый, в широких штанах. Полно, я ли это?
Лежу и думаю, сплю и не сплю. Энск отъезжает куда-то вместе с чужими
письмами, с Гаером, с тетей Дашей. Я вспоминаю Татариновых... Я не был у
них два года. Николай Антоныч все еще ненавидит меня. В моей фамилии ни
одного шипящего звука, тем не менее, он произносит ее с шипением. Нина
Капитоновна все еще любит меня: недавно Кораблев передал от нее "поклон и
привет". Как-то Марья Васильевна? Все сидит на диване и курит? А Катя?
Я смотрю на часы. Скоро семь. Пора вставать - я дал себе слово
вставать до звонка. На цыпочках я бегу к умывальнику и делаю гимнастику
перед открытым окном. Холодно, снежинки залетают в окно, крутятся, падают
на плечи, тают. Я умываюсь до пояса - и за книгу. За чудесную книгу -
"Южный полюс" Амундсена, которую и читаю в четвертый раз.
Я читаю о том, как юношей семнадцати лет он встретил Нансена,
вернувшегося из своего знаменитого дрейфа, о том, как "весь день он
проходил по улицам, украшенным флагами, среди толпы, кричавшей "ура", и
кровь стучала у него в висках, а юношеские мечты поднимали целую бурю в
его душе".
Холод бежит по моим плечам, по спине, по ногам, и даже живот
покрывается ледяными мурашками. Я читаю, боясь пропустить хоть слово. Уже
доносятся голоса из кухни: девушки, разговаривая, идут в столовую с
посудой, а я все читаю. У меня горит лицо, кровь стучит в висках. Я все
читаю - с волнением, с вдохновением. Я знаю, что навсегда запомню эту
минуту...
Снова полный круг - и я вижу себя в маленькой, давно знакомой
комнате, в которой за три года проведены почти все вечера. По поручению
комсомольской ячейки я в первый раз веду кружок по коллективному чтению
газет. В первый раз - это страшно. Я знаю "текущий момент", "национальную
политику", "международные вопросы". Но международные рекорды я знаю еще
лучше - на высоту, на продолжительность, на дальность полета. А вдруг
спросят о снижении цен? Но все проходит благополучно. Кто-то из девочек
просит рассказать биографию Ленина, а уж биографию-то Ленина я знаю
отлично.
Все теснее становится в комсомольской ячейке. На пороге стоит и
внимательно слушает меня Кораблев. Он трогает пальцами усы - ура! -
значит, доволен. Чувство радости и гордости охватывает меня. Я говорю - и
думаю с изумлением: "Ох, как я хорошо говорю!"
Это - мое первое общественное выступление, если не считать случая у
костра, когда была низвергнута власть Степы Иванова. Кажется, оно удалось.
На следующий день преподаватель обществоведения вызвал меня, попросил
повторить биографию Ленина и сказал. "Если я заболею, меня заменит Саня
Григорьев".
Еще один полный круг - и мне семнадцать лет.
Вся школа в актовом зале. За большим красным столом - члены суда. По
левую руку - защитник. По правую - общественный обвинитель. На скамье
подсудимых - подсудимый.
- Подсудимый, ваше имя? - говорит председатель.
- Евгений.
- Фамилия?
- Онегин.
Это был памятный день.

 
АдмінДата: Вівторок, 08.12.2009, 22:54 | Повідомлення # 35
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава вторая
СУД НАД ЕВГЕНИЕМ ОНЕГИНЫМ

Сначала никто в школе не интересовался этой затеей. Но вот кто-то из
актрис нашего театра предложил поставить "Суд над Евгением Онегиным" как
пьесу, в костюмах, и сразу о нем заговорила вся школа.
Для главной роли был приглашен сам Гришка Фабер, который вот уже год
как учился в театральном училище, но по старой памяти иногда еще заходил
взглянуть на наши премьеры. Свидетелей взялись играть наши актеры, только
для няни Лариных не нашлось костюма, и пришлось доказывать, что в
пушкинские времена няни одевались так же, как и в наши, Защиту поручили
Вальке, общественным обвинителем был наш воспитатель Суткин, а
председателем - я...
В парике, в синем фраке, в туфлях с бантами, в чулках до колен
преступник сидел на скамье подсудимых и небрежно чистил ногти сломанным
карандашом. Иногда он надменно и в то же время как-то туманно посматривал
на публику, на членов суда. Должно быть, так, по его мнению, вел бы себя
при подобных обстоятельствах Евгений Онегин.
В комнате свидетелей (бывшая учительская) сидели старуха Ларина с
дочками и няня. Они, напротив, очень волновались, особенно няня,
удивительно моложавая и хорошенькая для своих лет. Защитник тоже
волновался и почему-то все время держал навесу толстую палку с
документами. Вещественные доказательства - два старинных пистолета -
лежали передо мной на столе. За моей спиной слышался торопливый шепот
режиссеров.
- Признаете ли вы себя виновным? - спросил я Гришку.
- В чем?
- В убийстве под видом дуэли, - прошептали режиссеры.
- В убийстве под видом дуэли, - сказал, я и добавил, заглянув в
обвинительное заключение: - поэта Владимира Ленского, восемнадцати лет.
- Никогда! - надменно отвечал Гришка. - Надо различать, что дуэль -
не убийство.
- В таком случае, приступим к допросу свидетелей, - объявил я. -
Гражданка Ларина, что вы можете показать по этому делу?
На репетиции это было очень весело, а тут все невольно чувствовали,
что ничего не выходит. Только Гришка плавал, как рыба в воде. То он
вынимал гребешок и расчесывал баки, то в упор смотрел на членов суда
каким-то укоряющим взором, то гордо закидывал голову и презрительно
улыбался. Когда свидетельница, старуха Ларина, сказала, что у них в доме
Онегин был как родной, Гришка одной рукой прикрыл глаза, я другую положил
на сердце, чтобы показать, как он страдает. Он чудно играл, и я заметил,
что свидетельницы, особенно Татьяна и Ольга, просто глаз с него не
сводили. Татьяна - еще куда ни шло: ведь она влюблена в него по роману, а
вот Ольга - та совершенно выходила из роли. Публика тоже смотрела только
на Гришку, а на нас никто не обращал никакого внимания
Я отпустил свидетельницу, старуху Ларину, и вызвал Татьяну. Ого, как
она затрещала! Она была совершенно не похожа на пушкинскую Татьяну, разве
только своей татьянкой да локонами до плеч. На мой вопрос, считает ли она
Онегина виновным в убийстве, она уклончиво ответила, что Онегин - эгоист.
Я дал слово защитнику, и с этой минуты все пошло вверх ногами,
во-первых, потому, что защитник понес страшную чушь, а во-вторых, потому,
что я увидел Катю.
Понято, она очень переменилась за четыре года. Но косы, перекинутые
на грудь, по-прежнему были в колечках, и такие же колечки на лбу.
По-прежнему она щурилась с независимым видом, и нос был такой же
решительный, - кажется, и через сто лет я узнал бы ее по этому носу.
Она внимательно слушала Вальку. Это была самая главная ошибка -
поручить защиту Вальке, который во всем мире интересовался одной
зоологией. Он начал очень странного утверждения, что дуэли бывают и в
животном мире, но никто не считает их убийствами. Потом он заговорил о
грызунах и так увлекся, что стало просто непонятно, как он вернется к
защите Евгения Онегина. Но Катя слушала его с интересом. Я знал по прежним
годам, что когда она грызет косу, значит ей интересно. Из девочек только
она не обращала на Гришку никакого внимания.
Валька вдруг кончил, и слово получил общественный обвинитель. Это
было уже совсем скучно. Битый час общественный обвинитель доказывал, что
хотя Ленского убило помещичье и бюрократическое общество начала XIX века,
но все-таки Евгений Онегин целиком и полностью отвечает за это убийство,
"ибо всякая дуэль - убийство, только с заранее обдуманным намерением".
Словом, общественный обвинитель считал, что Евгения Онегина нужно
приговорить к десяти годам с конфискацией имущества.
Никто не ожидал такого предложения, и в зале раздался хохот. Гришка
гордо вскочил... Я дал ему слово.
Говорят, актеры чувствуют настроение зрителей. Должно быть, и Гришка
чувствовал, потому что с первого слова он начал страшно орать, чтобы
"поднять зал", как он потом объяснил, Но ему не удалось "поднять зал". В
его речи был один недостаток: нельзя было понять, говорит он от своего
имени или от имени Евгения Онегина. Едва ли Онегин мог сказать, что
Ленский "любил задаваться". Или что у него "и теперь не дрогнула бы рука,
чтобы попасть Владимиру Ленскому в сердце".
Словом, все свободно вздохнули, когда он сел, вытирая лоб, очень
довольный собой.
- Суд удаляется на совещание.
- Поскорее, ребята!
- Скучно!
- Затянули!
Все это было совершенно верно, и мы, не сговариваясь, решили провести
совещание в два счета. К моему изумлению, большинство членов суда
согласилось с общественным обвинителем. Десять лет с конфискацией
имущества. Ясно, что Евгений Онегин был тут ни при чем. К десяти годам
собирались приговорить Гришку, который всем надоел, кроме свидетельниц
Татьяны и Ольги, Но я сказал, что это несправедливо: Гришка все-таки
хорошо играл и без него было бы совсем скучно. Сошлись на пяти годах.
- Встать! Суд идет!
Все встали. Я объявил приговор.
- Неправильно!
- Оправдать!
- Долой!
- Ладно, товарищи, - сказал я мрачно. - Я тоже считаю, что
неправильно. Я считаю, что Евгения Онегина нужно оправдать, а Гришке
выразить благодарность. Кто - за?
Все с хохотом подняли руки.
- Принято единогласно. Заседание закрыто...
Я был страшно зол. Напрасно взялся я за это дело. Может быть, нужно
было превратить весь этот суд в шутку. Но как это сделать? Мне казалось,
что все видят, как я ненаходчив и неостроумен.
В таком-то дурном настроении я выше в раздевалку и как раз встретился
с Катей. Она только что получила пальто и пробивалась на свободное место,
поближе к выходу.
- Здравствуй, - сказала она и засмеялась. - Подержи-ка пальто. Вот
так суд!
Она сказала это так, как будто мы вчера расстались.
- Здравствуй! - ответил я мрачно.
Она посмотрела на меня с интересом.
- Вот ты какой стал!
- А что?
- Гордый. Ну, бери пальто, и пошли!
- Куда?
- Ну, господи, куда! Хоть до угла. Не очень-то вежливый.
Я пошел с нею без пальто, но она вернула меня с лестницы:
- Холодно и сильный ветер...
Вот какой она запомнилась мне, когда я догнал ее на углу Тверской и
Садово-Триумфальной.
Она была в сером треухе с не завязанными ушами, и колечки на лбу
успели заиндеветь, пока я бегал в школу. Ветер относил полу ее пальто, и
она стояла, немного наклонясь, придерживая пальто рукою. Она была среднего
роста, стройная и, кажется, очень хорошенькая. Я говорю: кажется, потому
что тогда об этом не думал. Конечно, ни одна девочка из нашей школы не
посмела бы так командовать: "Бери пальто, пошли!"
Но ведь это была Катька, которую я таскал за косу и тыкал носом в
снег. Все-таки это была Катька!
За те два часа, что она провела у нас, она успела познакомиться со
всеми делами нашей школы. Она пожалела, что умер Бройтман, учитель
рисования, которого все любили. Она знала, что все смеются над немкой,
которая на старости лет постриглась и стала красить губы. Она рассказала
мне содержание ближайшего номера нашей стенной газеты. Оказывается, он
будет целиком посвящен суду над Евгением Онегиным. Одна карикатура уже
гуляла по рукам. Валька под лозунгом "Дуэли случаются и в животном мире"
разнимал дерущихся собак. Гришка Фабер был изображен с гребешком в руках,
томно взирающим на свидетельниц Татьяну и Ольгу.
- Послушай, а почему все зовут тебя капитаном? Ты хочешь идти в
морское училище, да?
- Еще не знаю, - сказал я, хотя уже давным-давно знал, что пойду не в
морское училище, а в летную школу.
Я проводил ее до ворот знакомого дома, и она пригласила меня
заходить...
- Неудобно.
- Почему? Какое мне дело, что ты с Николаем Антонычем в плохих
отношениях! О тебе бабушка вспоминала. Заходи, а?
- Нет, неудобно.
Катя холодно пожала плечами.
- Ну, как хочешь.
Я догнал ее во дворе.
- Какая ты дура Катька! Я тебе говорю - неудобно. Лучше давай пойдем
куда-нибудь вместе, а? На каток? Катя посмотрела на меня и вдруг задрала
нос, как бывало в детстве.
- Я подумаю, - важно сказала она. - Позвони мне завтра часа в четыре.
Фу, как холодно! Даже зубы мерзнут.

 
АдмінДата: Вівторок, 08.12.2009, 22:56 | Повідомлення # 36
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава третья
НА КАТКЕ

Еще в те годы, когда я увлекся Амундсеном, мне пришла в голову
простая мысль. Вот она: на самолете Амундсен добрался бы до Южного полюса
в семь раз быстрее. С каким трудом он продвигался день за днем по
бесконечной снежной пустыне. Он шел два месяца вслед за собаками, которые,
в конце концов, съели друг друга. А на самолете он долетел бы до Южного
полюса за сутки. У него не хватило бы друзей и знакомых чтобы назвать все
горные вершины, ледники и плоскогорья, которые он открыл бы в этом полете.
Каждый день я делал огромные выписки из полярных путешествий. Я
вырезывал из газет заметки о первых полетах на север и вклеивал их в
старую конторскую книгу. На первой странице этой книги было написано:
"вперед" - называется его корабль. "Вперед", - говорит он, и действительно
стремится вперед. Нансен об Амундсене". Это было моим девизом. Я мысленно
пролетел на самолете за Скоттом, за Шеклтоном, за Робертом Пири. По всем
маршрутам. А раз в моем распоряжении находился Самолет, нужно было
заняться его устройством.
Согласно третьему пункту моих правил - "Что решено - исполни", - я
прочитал "Теорию самолетостроения". Ох, что это была за мука! Но все, чего
я не понял, я, на всякий случай, выучил наизусть.
Каждый день я разбирал свой воображаемый самолет. Я изучил его мотор
и винт. Я оборудовал его новейшими приборами. Я знал его, как свои пять
пальцев. Одного только я еще не знал: как на нем летать. Но именно этому я
и хотел научиться.
Мое решение было тайной для всех, даже для Кораблева. В школе
считали, что я разбрасываюсь, а мне не хотелось, чтобы о моей авиации
говорили: "Новое увлечение". Это было не увлечение. Мне казалось, что я
давно решил сделаться, летчиком, еще в Энске, в тот день, когда мы с
Петькой лежали в соборном саду, раскинув руки крестом, и старались днем
увидеть луну и звезды, когда серый, похожий на крылатую рыбу самолет легко
обошел облака и пропал на той стороне Песчинки. Конечно, это мне только
казалось. Но все же недаром так запомнился мне этот самолет. Должно быть,
и в самом деле тогда я впервые подумал о том, что теперь занимало все мои
мысли.
Итак, я скрыл свою тайну от всех. И вдруг - открыл ее. Кому же? Кате.
В этот день мы с утра сговорились пойти на каток, и все нам что-то
мешало. То Катя откладывала, то я. Наконец собрались, пошли, катанье
началось неудачно. Во-первых, пришлось на морозе прождать с полчаса: каток
был завален снегом, закрыт, и снег убирали. Во-вторых, у Кати на первом же
круге сломался каблук, и пришлось прихватить конек ремешком, который я
взял с собой на всякий случай. Это бы еще полбеды. Но ремешок мой все
время расстегивался. Пришлось вернуться в раздевалку и отдать его
сердитому краснощекому слесарю, который с ужасным скрежетом точил коньки
на круглом грязном точиле. Только что починил он пряжку, как самый ремешок
оборвался, а он был свиной, я попробуйте-ка скрюченный свечой ремешок
завязать на морозе! Наконец все было в порядке. Снова пошел снег, и мы
долго катались, взявшись за руки, большими полукругами то вправо, то
влево. Эта фигура называется голландским шагом.
Снег мешает хорошим конькобежцам, но как приятно, когда на катке
вдруг начинает идти снег! Никогда на катке снежинки не падают ровно на
лед. Они начинают кружиться - потому что люди, кружащиеся на льду,
поднимают ветер, - и долго взлетают то вверх, то вниз, пока не ложатся, на
светлый лед. Это очень красиво, и я почувствовал, что все на свете хорошо.
Я знал, что и Катя чувствует это, несмотря на твердый, как железо, свиной
ремешок, который уже натер ей ногу, и тоже радуется, что идет снег и что
мы катаемся с ней просторным - голландским шагом.
Потом я стоял у каната, которым была огорожена фигурная площадка, и
смотрел, как Катя делает двойную восьмерку. Сперва у нее ничего не
выходило, она сердилась и говорила, что во всем виноват каблук, потом
вдруг вышло, и так здорово, что какой-то толстяк, старательно выписывавший
круги, даже крякнул и крикнул ей:
- Хорошо!
И я слышал, как она и ему пожаловалась на сломанный каблук.
Да, хорошо. Я замерз, как собака, и, махнув Кате рукой, сделал два
больших круга - согреться.
Потом мы снова катались голландским шагом, а потом уселись под самым
оркестром, и Катя вдруг приблизила ко мне разгоряченное, раскрасневшееся
лицо с черными живыми глазами. Я подумал, что она хочет сказать мне
что-нибудь на ухо, и спросил громко:
- А?
Она засмеялась.
- Ничего, просто так. Жарко.
- Катька, - сказал я. - Знаешь что?.. Ты никому не расскажешь?
- Никому.
- Я иду в летную школу.
Она захлопала глазами, потом молча уставилась на меня.
- Решил?
- Ага.
- Окончательно?
Я кивнул головой.
Оркестр вдруг грянул, и я не расслышал, что она сказала, стряхивая
снег с жакетки и платья.
- Не слышу!
Она схватила меня за руку, и мы поехали на другую сторону катка, к
детской площадке. Здесь было темно и тихо, площадка завалена снегом. Вдоль
катальной горки были насажаны ели и вокруг площадки маленькие ели - как
будто мы были где-нибудь за городом, в лесу.
- А примут?
- В школу?
- Да.
Это был страшный вопрос. Каждое утро я делал гимнастику по системе
Анохина и холодное обтирание по системе Мюллера. Я щупал свои мускулы и
думал: "А вдруг не примут?" Я проверял глаза, уши, сердце. Школьный врач
говорил, что я здоров. Но здоровье бывает разное, - ведь он не знал, что я
собираюсь в летную школу. А вдруг я нервный? А вдруг еще что-нибудь? Рост!
Проклятый рост! За последний год я вырос всего на полтора сантиметра.
- Примут, - решительно отвечал я.
Катя посмотрела на меня, кажется, с уважением...
Мы ушли с катка, когда уже погасили свет и сторож в валенках,
какой-то странный на льду, удивительно медленный, хотя он шел обыкновенным
шагом, пронзительно засвистел и двинулся к нам с метлой.
В пустой раздевалке мы сняли коньки. Буфет был уже закрыт, но Катя
подъехала к буфетчице, назвала ее "нянечкой", и та растрогалась и дала нам
по булочке и по стакану холодного чая. Мы пили и разговаривали.
- Какой ты счастливый, что уже решил, - со вздохом сказала Катя, - а
я еще, не знаю.
После того как я сказал, что иду в летную школу, мы говорили только о
серьезных вещах, главным образом о литературе. Ей очень нравился "Цемент"
Гладкова, и она ругала меня за то, что я еще не читал. Вообще Катя читала
гораздо больше меня, особенно художественной литературы.
Потом мы заговорили о любви и сошлись на том, что это - ерунда.
Сперва я усомнился, но Катя очень решительно сказала: "Разумеется, ерунда"
- и привела какой-то пример из Гладкова. И я согласился.
Мы возвращались по темным ночным переулкам, таким таинственным и
тихим, как будто это были не Скатертные и Ножовые переулки, а
необыкновенные лунные улицы, на Луне.

 
АдмінДата: Вівторок, 08.12.2009, 23:04 | Повідомлення # 37
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава четвертая
ПЕРЕМЕНЫ

Мы Катей не говорили о ее домашних делах. Я только спросил, как Марья
Васильевна, и она отвечала:
- Спасибо, ничего.
- А Нина Капитоновна?
- Спасибо, ничего.
Может быть, и "ничего", но я подумал, что плохо. Иначе Кате не
пришлось бы, например, выбирать между катком и трамваем. Но дело было не
только в деньгах. Я прекрасно помнил, как в Энске мне не хотелось
возвращаться домой, когда Гаер Кулий стал у нас полным хозяином и мы с
сестрой должны были называть его "папа". По-моему, что-то в этом роде
чувствовала и Катя. Она помрачнела, когда нужно было идти домой. В доме у
них было неладно. Вскоре я встретился с Марьей Васильевной и окончательно
убедился в этом.
Мы встретились в театре на "Принцессе Турандот". Катя достала три
билета - третий для Нины Капитоновны. Но Нина Капитоновна почему-то не
пошла, и билет достался мне.
Я часто бывал в театре. Но одно дело - культпоход, а другое - Марья
Васильевна и Катя. Я взял у Вальки рубашку с отложным воротничком, а у
Ромашки - галстук. Этот подлец потребовал залог.
- А вдруг потеряешь?
Пришлось оставить в залог рубль.
Мы пришли из разных мест, и Катя чуть не опоздала. Она примчалась,
когда билетерша уже запирала двери
- А мама?
Мама была в зрительном зале. Она окликнула нас, когда, наступая в
темноте на чьи-то ноги, мы искали наши места...
В нашей школе много говорили о "Принцессе Турандот" и даже пытались
поставить. Гришка Фабер утверждал, что в этой пьесе все мужские роли
написаны для него, как нарочно. Поэтому в первом акте мне некогда было
смотреть на Марью Васильевну. Я только заметил, что она по-прежнему очень
красивая, даже, может быть, стала еще красивее. Она переменила прическу, и
весь высокий белый лоб был виден. Она сидела прямо и, не отрываясь,
смотрела на сцену.
Зато в антракте я рассмотрел ее как следует - и огорчился. Она
похудела, постарела. Глаза у нее стали совсем огромные и совсем мрачные. Я
подумал, что тот, кто увидел бы ее впервые, мог бы испугаться этого
мрачного взгляда.
Мы говорили о "Принцессе Турандот", и Катя объявила, что ей не очень
нравится. Я не знал, нравится мне или нет, и согласился с Катей. Но Марья
Васильевна сказала, что это - чудесно.
- А вы с Катей еще маленькие и не понимаете.
Она спросила меня о Кораблеве - как он поживает, и мне показалось,
что она немного порозовела, когда я сказал:
- Кажется, хорошо.
На самом деле Кораблев поживал не очень-то хорошо. В начале зимы он
был серьезно болен. Но мне казалось, Что Кораблев тоже ответил бы ей
"хорошо", даже если бы он чувствовал себя очень плохо. Конечно, он не
забыл, что она ему отказала.
Возможно, что теперь она немного жалела об этом. Пожалуй, она не
стала бы так подробно расспрашивать о нем. Она интересовалась даже, в
каких классах он преподает и как к нему относятся в школе.
Я отвечал односложно, и она, в конце концов, рассердилась.
- Фу, Саня, от тебя двух слов не добиться! "Да" и "нет". Как будто
язык проглотил, - сказала она с досадой.
Без всякого перехода она вдруг заговорила о Николае Антоныче. Очень
странно. Она сказала, что считает его замечательным человеком. Я
промолчал.
Антракт кончился и мы пошли смотреть второе действие. Но в следующем
антракте она опять заговорила о Николае Антоныче. Я заметил, что Катя
нахмурилась. Губы у нее дрогнули, она хотела что-то сказать, но
удержалась.
Мы ходили по кругу в фойе, и Марья Васильевна все время говорила о
Николае Антоныче. Это было невыносимо. Но это еще и поражало меня: ведь я
не забыл, как они прежде к нему относились.
Ничего похожего! Он оказывается, человек редкой доброты и
благородства. Всю жизнь он заботился о своем двоюродном брате (я впервые
услышал, как Марья Васильевна назвала покойного мужа Ваней), в то время
как ему самому подчас приходилось туго. Он пожертвовал всем своим
состоянием, чтобы снарядить его последнюю несчастную экспедицию.
- Николай Антоныч верил в него, - сказала она с жаром.
Все это я слышал от самого Николая Антоныча и даже в тех же
выражениях. Прежде Марья Васильевна не говорила его словами. Тут что-то
было, Тем более, что хотя она говорила очень охотно, даже с жаром, мне все
мерещилось, что она сама хочет уверить себя, что все это именно так: что
Николай Антоныч - необыкновенный человек и что покойный муж решительно
всем ему обязан.
Весь третий акт я думал об этом. Я решил, что непременно расспрошу
Катю об ее отце. Портрет моряка с широким лбом, сжатыми челюстями и
светлыми живыми глазами вдруг представился моему воображению. Что это за
экспедиция, из которой он не вернулся?..
После спектакля мы остались в полутемном зрительном зале подождать,
пока в раздевалке станет поменьше народу.
- Саня, что же ты никогда не зайдешь? - спросила Марья Васильевна.
Я что-то пробормотал.
- Я думаю, что Николай Антоныч давно забыл об этой глупой истории, -
продолжала Марья Васильевна строго. - Если хочешь, я поговорю с ним.
Мне вовсе не хотелось, чтобы она выпрашивала у Николая Антоныча
позволение бывать у них, и я чуть-чуть не сказал ей: "Спасибо, не нужно".
Но в это время Катя заявила, что Николай Антоныч тут совершенно ни
причем, потому что я буду приходить к ней, а не к нему.
- Нет, нет! - испуганно сказала Марья Васильевна. - Зачем же? И ко
мне, и к маме.

 
АдмінДата: Вівторок, 08.12.2009, 23:05 | Повідомлення # 38
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава пятая
КАТИН ОТЕЦ

Что же это была за экспедиция? Что за человек был Катин отец? Я знал
только, что он был моряк и что он умер. Умер ли? Катя никогда не называла
отца "покойный". Вообще, кроме Николая Антоныча, который, напротив, очень
любил это слово, у Татариновых не очень часто говорили о нем. Портреты
висели во всех комнатах, но говорили о нем не особенно часто.
В конце концов, мне надоело гадать, тем более, что можно было просто
спросить у Кати, где ее отец и жив он или умер. Я и спросил.
Вот что она мне рассказала.
Ей было три года, но она ясно помнит тот день, когда уезжал отец. Он
был высокий, в синем кителе, с большими руками. Рано утром, когда она еще
спала, он вошел в комнату и наклонился над ее кроватью. Он погладил ее и
что-то сказал, кажется: "посмотри, Маша, какая она бледная. Обещаешь, что
она побольше будет на воздухе, ладно?" И Катька чуть-чуть приоткрыла глаза
и увидела заплаканную маму. Но она не показала, что проснулась, ей было
весело притворяться спящей. Потом они сидели в большом светлом зале за
длинным столом, на котором стояли маленькие белые горки. Это были
салфетки. Катька засмотрелась на эти салфетки и не заметила, что мама
удрала от нее, а на ее месте теперь сидела бабушка, которая все вздыхала и
говорила: "Господи!" А мама в странном, незнакомом платье с шарами на
плечах сидела рядом с отцом и издалека подмигивала Катьке.
За столом было очень весело, много народу, все смеялись и громко
говорили. Но вот отец встал с бокалом вина, и сразу все замолчали. Катька
не понимала, что он говорил, но она помнила, что все захлопали и закричали
"ура", когда он кончил, а бабушка снова пробормотала: "Господи!" - и
вздохнула. Потом все прощались с отцом и еще с какими-то моряками, и он на
прощание высоко подкинул Катьку и поймал своими добрыми большими руками.
- Ну, Машенька, - сказал он маме. И они поцеловались крест на
крест...
Это был прощальный ужин и проводы капитана Татаринова на Энском
вокзале. В мае двенадцатого года он приехал в Энск проститься с семьей, а
в середине июня вышел на шхуне "Св. Мария" Из Петербурга во Владивосток...
Первое время все было по-прежнему. Только в жизни появилась одна
совершенно новая вещь: письмо от папы. "Вот подожди, придет письмо от
папы". И письмо приходило. Случалось, что оно не приходило неделю-другую,
но потом все-таки приходило. И вот пришло последнее письмо, из Югорского
Шара. Правда, оно было последнее, но мама не особенно огорчилась и даже
сказала, что так и должно быть: "Св. Мария" шла вдоль таких мест, где не
было почты, да и ничего не было, кроме льда и снега.
Так и должно быть. И папа сам написал, что писем больше не будет. Но
все-таки это было очень грустно, имама с каждым днем становилась все
молчаливее и грустнее.
"Письмо от папы" - это была прекрасная вещь. Например, бабушка всегда
пекла пирог, когда приходило письмо от папы. А теперь вместо этой
прекрасной вещи, от которой всем становилось весело, в жизни появились
длинные, скучные слова: "Так и должно быть", или: "Еще ничего и не может
быть".
Эти слова повторялись каждый день, особенно по вечерам, когда Катька
ложилась спать, а мама с бабушкой все говорили и говорили. А Катька
слушала. Ей давно хотелось сказать: "Наверно, его волки съели", но она
знала, что мама рассердится, и не говорила.
Отец "зимовал". В Энске давно уже было лето, а он все еще "зимовал".
Это было очень странно, но Катька ничего не спрашивала. Она услышала, как
бабушка однажды сказала соседке: "Все говорим - зимует, а жив ли - бог
весть".
Потом мама написала "прошение на высочайшее имя". Это прошение Катька
прекрасно помнила - она была уже большая. Жена капитана Татаринова просила
о снаряжении вспомогательной экспедиции для сказания помощи ее несчастному
мужу. Она указывала, что главным поводом путешествия "безусловно, являлись
народная гордость и честь страны". Она надеялась, что "всемилостивейший
государь" не оставит без поддержки отважного путешественника, всегда
готового пожертвовать жизнью ради "национальной славы"...
Катьке казалось, что "высочайшее имя" - это что-то вроде крестного
хода: много народу и впереди архиерей в малиновой шапке. Оказалось, что
это - просто царь. Царь долго не отвечал, и бабушка ругала его каждый
вечер. Наконец пришло письмо из его канцелярии. В очень вежливой форме
канцелярия советовала маме обратиться к морскому министру. Но обращаться к
морскому министру не стоило. Ему уже докладывали об этом, и он сказал:
"Жаль, что капитан Татаринов не вернулся. За небрежное обращение с
казенным имуществом я бы немедленно отдал его под суд".
Потом в Энск приехал Николай Антоныч, и в доме появились новые слова:
"Никакой надежды". Он сказал это бабушке шепотом. Но все как-то узнали об
этом: и бабушкины родственники Бубенчиковы, и Катькины подруги. Все, кроме
мамы.
Никакой надежды. Никогда не вернется. Никогда не скажет что-нибудь
смешное, не станет спорить с бабушкой, что "перед обедом полезно выпить
рюмку водки, ну, а если не полезно, так уж не вредно, а если не вредно,
так уж приятно". Никогда не станет смеяться над мамой, что она так долго
одевается, когда они идут в театр. Никто не услышит, как он поет по утрам,
одеваясь: "Что наша жизнь? Игра!"
Никакой надежды! Он остался где-то далеко, на Крайнем Севере, среди
снега и льда, и никто из его экспедиции не вернулся.
Николай Антоныч говорил, что папа был сам виноват. Экспедиция была
снаряжена превосходно. Одной муки было пять тысяч килограммов,
австралийских мясных консервов - тысяча шестьсот восемьдесят восемь
килограммов, окороков - двадцать. Сухого бульона Скорикова - семьдесят
килограммов. А сколько сухарей, макарон, кофе! Половина большого салона
была отгорожена и завалена сухарями. Была взята даже спаржа - сорок
килограммов. Варенье, орехи. И все это было куплено на деньги Николая
Антоныча. Восемьдесят чудных собак, чтобы в случае аварии можно было
вернуться домой на собаках.
Словом, если папа погиб, то, без сомнения, по своей собственной вине.
Легко предположить, например, что там, где следовало подождать, он
торопился. По мнению Николая Антоныча, он всегда торопился. Как бы то ни
было, он остался там, на Крайнем Севере, и никто не знает, жив он или
умер, потому что из тридцати человек команды ни один не вернулся домой.
Но у них в доме он долго еще был жив. А вдруг откроется дверь - и
войдет! Таким же, каким он был последний день на Энском вокзале. В синем
кителе, в твердом белом воротничке, открытом, каких теперь уже не носят.
Веселый, с большими руками.
Многое в доме было еще связано с ним. Мама курит - все знают, что она
стала курить, когда он пропал. Бабушка гонит Катьку на улицу - снова он:
он велел, чтобы Катька почаще бывала на воздухе. Книги с мудреными
названиями в узком стеклянном шкафу, которые никому не давали читать, -
его книги.
Потом они переехали в Москву, в квартиру Николая Антоныча - и все
переменилось. Теперь никто не надеялся, что вдруг откроется дверь - и
войдет. Ведь это был чужой дом, и котором он никогда не был.

 
АдмінДата: Вівторок, 08.12.2009, 23:19 | Повідомлення # 39
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава шестая
СНОВА ПЕРЕМЕНЫ

Быть может, я не пошел бы к Татариновым, если бы Катя не пообещала
мне показать книги и карты капитана. Я посмотрел маршрут, и оказалось, что
это тот самый: знаменитый "северо-восточный проход", который искали лет
триста. Наконец шведский путешественник Норденшельд прошел его в 1871
году. Без сомнения, это было не очень просто, потому что минуло еще
двадцать пять лет, прежде чем другой путешественник - Велькицкий -
повторил его путь, только в обратном направлении. Словом, все это было
очень интересно, и я решил пойти...
Ничего не переменилось в квартире Татариновых, только вещей стало
заметно меньше.
Исчезла, между прочим, картина Левитана, которая мне когда-то так
понравилась, - прямая, просторная дорога в саду и сосны, освещенные
солнцем. Я спросил у Кати, куда она делась.
- Подарили, - коротко отвечала Катя.
Я промолчал.
- Николаю Антонычу, - вдруг язвительно добавила Катя, - он обожает
Левитана.
Должно быть, Николаю Антонычу подарили не только Левитана, потому что
в столовой вообще стало как-то пустовато. Но морской компас по-прежнему
стоял на своем месте, и стрелка по-прежнему показывала на север.
Никого не было - ни Марьи Васильевны, ни старушки.
Потом старушка пришла. Я слышал, как она раздевалась в передней и
жаловалась Кате, что все опять стало дорого: капуста шестнадцать копеек,
телятина тридцать копеек, поминанье сорок копеек, яйца рубль двадцать
копеек.
Я засмеялся и вышел в переднюю.
- Нина Капитоновна, а лимон?
Она обернулась с недоумением.
- Лимон мальчишки не утащили?
- Саня! - сказала Нина Капитоновна и всплеснула руками.
Она потащила меня к окну, осмотрела со всех сторон и осталась
недовольна.
- Короток, - сказала она с огорчением. - Не растешь.
Она побежала в кухню - поставить молоко на примус - и через несколько
минут вернулась обратно.
- Лимон вспомнил, - сказала она и засмеялась. - А что ж! И тащат!
Она стала совсем старенькая, согнулась и похудела. Знакомая
безрукавка зеленого бархата висела на ней, худые плечи торчали. Но у нее
по-прежнему был бодрый, озабоченный вид, а сейчас еще и веселый. Она очень
обрадовалась мне, гораздо больше, чем я думал.
- Говорят, надо сырую гречу есть, - уверенно сказала она, - и
вырастешь. У нас в Энске попик был. Вот какой! Все гречу ел.
- И вырос? - серьезно спросила Катя.
- Не вырос, а у него голос гуще стал. А прежде был
писклявый-писклявый.
Она засмеялась и вдруг вспомнила о молоке.
- Ах! Убежало!
И она сама убежала.
Мы с Катей долго смотрели на книги и карты капитана. Здесь был Нансен
- "В стране льда и ночи", потом "Лоции Карского моря" и другие. В общем,
книг было немного, но все до одной интересные. Очень хотелось попросить
что-нибудь почитать, но я, разумеется, прекрасно понимал, что это
неудобно. Поэтому я удивился, когда Катя вдруг сказала:
- Возьми что-нибудь, хочешь?
- А можно?
- Можно, - не глядя на меня, отвечала Катя.
Я не стал особенно размышлять, почему именно мне оказано такое
доверие, а принялся, не теряя времени, отбирать книги. Ужасно хотелось
взять все, но это было невозможно, и я отобрал штук пять. Среди них была,
между прочим, брошюра самого капитана. Она называлась: "Причины гибели
экспедиции Грили".
Я пришел к Татариновым нарочно с таким расчетом, чтобы не застать
Николая Антоныча: в это время всегда происходило заседание педагогического
совета. Но, должно быть, заседание отменили, потому что он вернулся домой.
Мы с Катей так заболтались, что не слышали звонка, и вдруг в соседней
комнате раздались шаги и солидный кашель. Катя нахмурилась и захлопнула
дверь.
Почти в ту же минуту дверь открылась, и Николай Антоныч появился на
пороге.
- Я тысячу раз просил тебя, Катюша, не хлопать так громко дверьми, -
сказал он. - Тебе пора отвыкать от этих привычек...
Конечно, он сразу увидел меня, но ничего не сказал, только немного
прищурил глаза и кивнул. Я тоже кивнул.
- Мы живем в человеческом обществе, - мягко продолжал Николай
Антоныч. - И одной из движущих сил этого общества является чувство
уважения друг к другу, Ведь ты же знаешь, Катюша, что я не выношу громкого
хлопанья дверьми. Остается подумать, что ты сделала это нарочно. Но я не
хочу этого думать, да, не хочу...
И так далее, и так далее.
Я сразу понял, что он мелет эту галиматью, просто чтобы позлить Катю.
Но прежде, помнится, он не осмеливался так разговаривать с ней.
Он ушел наконец, но нам уже расхотелось смотреть книги капитана.
Кроме того, все время, пока Николай Антоныч говорил, Катя стояла спиной к
столу, на котором лежали книги. Он ничего не заметил. Но я-то понял, в чем
дело: он не должен знать, что она позволила мне взять эти книги.
Словом, настроение было испорчено, и я стал собираться домой. Жаль,
что я не ушел в ту же минуту! Я замешкался, прощаясь с Катей, и Николай
Антоныч вернулся.
- Возможно, что ты обиделась, Катюша, - начал он снова. - Напрасно!
Ты, без сомнения, отлично знаешь, что я желаю тебе добра и как человек, и
как педагог.
Он, мельком взглянул на меня, сморщился и неприятно потянул носом
воздух.
- Другое дело, если бы ты была для меня совершенно чужим человеком!
Но ты - дочь моего покойного любимого брата. Ты дочь человека, которому я
пожертвовал всем - не только всем своим достоянием, но, можно сказать, и
самой жизнью.
Я подумал, что Николай Антоныч с каждым годом жертвует покойному
брату все больше и больше. Прежде речь шла только о поддержке, "как
нравственной, так и материальной". Теперь, оказывается, он отдал ему всю
жизнь.
- Вот почему, - продолжал Николай Антоныч, - я готов тысячу раз
повторять тебе одно и то же, Катюша! Я устал после трудового дня, я имею
право на отдых, а вот, видишь же, говорю, с тобой, стараюсь внушить тебе
то, что ты давно должна была усвоить сама как по возрасту, так и по
развитию.
Катя молчала.
Я видел, как ей это трудно! Но у нее была сильная воля.
Я не мог уйти, прежде чем он кончит. Кроме того, пришлось бы уйти без
книг. Поэтому я сел. Я вовсе не думал его обидеть, а просто устал стоять.
Но он обозлился.
- Я напомню тебе, Катюша, - ровным, мягким голосом продолжал он, -
одну известную римскую поговорку: "Скажи мне, кто твой друг, и я скажу,
кто ты". Если ты считаешь возможным водить дружбу с человеком, которому не
приходит в голову, что, прежде чем сесть, он должен предложить стул своему
педагогу, тогда...
И Николай Антоныч беспомощно раскинул руки.
Я немного смутился - именно потому, что сделал это, вовсе не думая
его обидеть. Но тут не выдержала Катя.
- Этомое дело, с кем я дружу! - быстро ответила она и покраснела.
Надо прлагать, что Нина Капитоновна была где-нибудь поблизости, может
быть, даже за дверью, потому что, как только Катя сказала это, она сейчас
же вошла и захлопотала, захлопотала. Молоко вскипело, не хочет ли Николай
Антоныч кофе? А то она только что с базара пришла и до обеда далеко...
Похоже было, что ей не в первый раз приходится прекращать эти - ссоры!
Катя слушала ее, упрямо опустивголову, Николай Антоныч - вежливо, но
снисходительно...
Я дождался, пока они ушли, и простился с Катей. Я вернулся домой с
тяжелым чувством. Мне было жаль их - Марью Васильевну, старушку и Катю,
Перемены в Доме Татариновых ужасно не понравились мне.

 
АдмінДата: Вівторок, 08.12.2009, 23:24 | Повідомлення # 40
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава седьмая
ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ. ВАЛЬКИНЫ ГРЫЗУНЫ.
СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ

Это был последний год в школе, и, по правде говоря, нужно было
заниматься, а не холить на каток или в гости. По некоторым предметам я шел
хорошо, например, по математике и географии. А по некоторым - довольно
плохо, например, по литературе.
Литературу у нас преподавал Лихо, очень глупый человек, которого вся
школа называла Лихосел. Он всегда ходил в кубанской шапке, и мы рисовали
эту шапку на доске и в ней проекцией - ослиные уши. Лихо меня не любил и
вот по каким причинам. Во-первых, он однажды диктовал что-то и сказал:
"Обстрактно". Я поправил его, мы заспорили, и я предложил запросить
Академию наук. Он обиделся.
Во-вторых, большинство ребят составляло свои сочинения из книг и
статей - прочтет критику и спишет. А а так не любил. Я сперва писал
сочинение, а потом читал критику. Вот это-то и не нравилось Лихо! Он
надписывал: "Претензия на оригинальничанье. Слабо!" Он, разумеется, хотел
сказать - на оригинальность. Кто же станет претендовать на
оригинальничанье? Словом, я боялся, что по литературе у меня в году будет
"плохо".
Для последнего, "выпускного" сочинения Лихо предложил нам несколько
тем, из которых самой интересной показалась мне "Крестьянство в
послеоктябрьской литературе". Я принялся за нее с жаром, но скоро остыл
возможно, что из-за книг, которые дала мне Катя. После этих книг мое
сочинение начинало казаться мне дьявольски скучным.
Мало сказать, что это были просто интересные книги. Это были книги
Катиного отца, полярного капитана, без вести пропавшего среди снега и
льда, как пропали Франклин, Андрэ и другие.
Никогда в жизни я так медленно не читал! Почти на каждой странице
были пометки, некоторые строчки подчеркнуты, на полях вопросительные и
восклицательные знаки. То капитан был "совершенно согласен", то
"совершенно не согласен". Он спорил с Нансеном - это меня поразило. Он
упрекал его в том, что, не дойдя до полюса каких-нибудь четырехсот
километров, Нансен повернул к земле. На карте, приложенной к книге
Нансена, крайняя северная точка его дрейфя была обведена красным
карандашом. Видимо, эта мысль очень занимала капитана, потому что он
неоднократно возвращался к ней на полях других книг. "Лед сам решит
задачу", - было написано вдоль одной страницы. Я перевернул ее - и вдруг
листок пожелтевшей бумаги выпал из книги. Он был исписан тою же рукой. Вот
он:
"...Человеческий ум до того был поглощен этой задачей, что разрешение
ее, несмотря на суровую могилу, которую путешественники по большей части
там находили, сделалось сплошным национальным состязанием. В этом
состязании участвовали почти все цивилизованные страны, и только не было
русских, а между тем горячие порывы у русских людей к открытию Северного
полюса проявлялись еще во времена Ломоносова и не угасли до сих пор.
Амундсен желает, во что бы то ни стало оставить за Норвегией честь
открытия Северного полюса, а мы пойдем в этом году и докажем всему миру,
что и русские способны на этот подвиг".
Должно быть, это был отрывок из какого-то доклада, потому что на
обороте стояла надпись: "Начальнику Главного гидрографического
управления", и дата: "17 апреля 1911 года".
Стало быть, вот куда метил Катин отец! Он хотел, как Нансен, пройти
возможно дальше на север с дрейфующим льдом, а потом добраться до полюса
на собаках. По привычке, я подсчитал, во сколько раз быстрее он долетел бы
до полюса на самолете.
Непонятно было только одно: летом 1912 года шхуна "Св. Мария" вышла
из Петербурга во Владивосток. При чем же здесь Северный полюс?
На другой день, еще до завтрака, я побежал в швейцарскую и позвонил
Кате:
- Катька, разве твой отец отправился на Северный полюс?
Должно быть, она не ожидала такого вопроса, потому что я услышал в
ответ удивленное, сонное мычанье. Потом она сказала:
- Н-н-нет. А что?
- Ничего. Он хотел от крайней точки Нансена добраться до полюса на
собаках. Эх, ты!
- Почему "эх, ты"?
- О своем отце таких вещей не знаешь. Ты сегодня свободна?
- Иду с Киркой в Зоопарк.
Гм, в Зоопарк! Валька давно звал меня в Зоопарк посмотреть его
грызунов, и это было просто свинство, что я до сих пор не собрался!
Я сказал Кате, что встречу ее у входа.
Кирка была та самая Кирен, которая когда-то читала "Дубровского" и
доказывала, что "Маша за него вышла". Она стала теперь огромной девицей с
белокурыми косами, завязанными вокруг головы. По-прежнему она смотрела
Кате в рот и слушалась каждого слова. Только иногда вместо возражений она
начинала хохотать, и так неожиданно громко, что все вздрагивали, а Катя
привычным терпеливым жестом затыкала уши.
Я условился с Валькой, что он встретит нас у входа, но его почему-то
не было, а брать билеты было просто глупо, раз он хвастался, что может
провести нас бесплатно.
Наконец он пришел. Он покраснел, когда я знакомил его с девицами, и
пробормотал, что боится, что "грызуны - это вам неинтересно". Катя вежливо
возразила, что, напротив, очень интересно, если судить о грызунах по той
речи, которую он произнес в защиту Евгения Онегина. И мы чинно прошли мимо
сторожа, которому Валька три раза сказал, что он - сотрудник лаборатории
экспериментальной биологии и что это "к нему".
Тогда Зоосад был не то, что теперь. Многие отделения были закрыты, а
другие представляли собою самые обыкновенные, покрытые снегом поля. Валька
сказал, что на этих полях живут песцы, что у них есть норы и т.д. Но мы не
видели никаких песцов и вообще, ничего, кроме снега, так что пришлось
поверить Вальке на слово.
Ему не терпелось показать нам своих грызунов, и он не дал нам
посмотреть тигра, слона и других интересных зверей, а через весь Зоосад
потащил к какому-то грязноватому дому. В этом доме жили Валькины грызуны.
Не знаю, что каждый из нас понимал под этим словом. Во всяком случае, мы
сделали вид, что так и думали, что грызуны - это обыкновенные мыши.
Их было очень много, и все они были чем-то заражены, как с гордостью
объявил нам Валька. Он сказал, что в его ведении находятся также и летучие
мыши и что он кормит их с рук червяками. В общем, это было довольно
интересно, хотя в доме страшно воняло, а Валька все говорил и говорил без
конца.
Мы слушали его с уважением. Особенно Кирен. Потом ее вдруг затрясло,
и она сказала, что ненавидит мышей.
- Дура, - тихо сказала ей Катя.
Кирен засмеялась.
- Нет, правда, гадость, - сказала она.
Валька тоже засмеялся. Я видел, что он обиделся за своих мышей. Мы
поблагодарили его и двинулись дальше.
- Вот скука! Посмотрим хоть обезьяны, - предложила Кирен.
И мы пошли смотреть обезьян.
Вот где была вонь! И не сравнить с Валькиными грызунами! Кирен
объявила, что не будет дышать.
- Эх, ты, а как же сторожа? - сказала Катя.
И мы посмотрели на сторожа, который стоял у клеток с глупым, но
значительным видом.
Это был Гаер Кулий! С минуту я сомневался - ведь я его больше десяти
лет не видел. Но вот он выступил вперед и сказал своим густым противным
голосом:
- Обезьяна-макака...
Он!
Я посмотрел на него в упор, но он меня не узнал. Он постарел, нос
стал какой-то утиный. И кудри были уже не те - редкие, грязные, седые. От
прежнего молодцеватого Гаера остались только усы кольцами да угри.
- На груди и брюхе животного, - продолжал Гаер с хорошо знакомым мне
назидательно-угрожающим видом, - вы найдете сосцы, известные как органы
молочного развития ихних детей.
Он, он! Мне стало смешно, и Катя спросила меня, почему я улыбаюсь. Я
шепнул:
- Взгляни-ка на него.
Она посмотрела.
- Знаешь, кто это?
- Ну!
- Мой отчим.
- Врешь!
- Честное слово.
Она недоверчиво подняла брови, потом замигала и стала слушать.
- В следующей клетке вы найдете человекообразного обезьяну-гиббона,
поражающего сходством последнего с человеком. У этого гиббона бывает
известное помраченье, когда он, как бешеный, носится по своему помещению.
Бедный гиббон! Я вспомнил, как и на меня находило "помраченье", когда
этот подлец начинал свои бесконечные разговоры.
Я взглянул на Катю и Киру. Конечно, они подумают, что я сошел с ума!
Но я перестал бы себя уважать, если бы прозевал такой случай.
- Палочки должны быть попиндикулярны, - сказал я негромко.
Он покосился на меня, но я сделал вид, что рассматриваю гиббона.
- В следующей клетке, - продолжал Гаер, - вы найдете бесхвостую
мартышку из Гибралтара. По развитию она, как дети. Она имеет карман во
рту, куда обыкновенно кладет про запас лакомые куски своей пищи.
- Ну, понятно, - сказал я, - каждому охота схватить лакомый кусок. Но
можно ли назвать подобный кусок обеспечивающим явлением - это еще вопрос.
Я сам не ожидал, что помню наизусть эту чушь. Кирка прыснула. Гаер
замолчал и уставился на меня с глупым, но подозрительным видом. Какое-то
смутное воспоминанье, казалось, мелькнуло в его тупой башке... Но он не
узнал меня. Еще бы!
- Мы их обеспечиваем, - уже другим, угрюмо-деловым тоном сказал он. -
Каждый день жрут и жрут. Человек иной не может столько сожрать, как такая
тварь.
Он спохватился.
- Посмотрите на них с заду, - продолжал он, - и вы увидите, что эта
область является у них ненормально красной. Это не кожа, а твердая кора,
вроде мозоль.
- Скажите, пожалуйста, - спросил я очень серьезно, - а бывают
говорящие обезьяны?
Кирен засмеялась.
- Не слыхал, - недоверчиво возразил Гаер. Он не мог понять, смеюсь я
или говорю серьезно.
- Мне рассказывали об одной обезьяне, которая служила на пароходной
пристани, - продолжал я, - а потом ее выгнали, и она занялась воспитанием
детей.
Гаер снисходительно улыбнулся.
- Каких детей?
- Чужих. Она била их подставкой для сапог, - продолжал я, чувствуя,
что у меня сердце застучало от этих воспоминаний, - особенно девочку,
потому что мальчик, чего доброго, мог бы дать и сдачи.
Я говорил все громче. Гаер слушал, открыв рот. Вдруг он испуганно
захлопнул рот и заморгал, заморгал.
- После обеда нужно было благодарить ее... - я отмахнулся от Киры,
которая испуганно схватила меня за локоть. - Хотя эта подлая обезьяна не
работала, а жила на чужой счет и только с утра до вечера чистила свои
проклятые сапожищи. Впрочем, потом она поступила в батальон смерти и
получила за это двести рублей и новую форму. Она говорила речи! - Кажется,
я заскрежетал зубами.- А когда этот батальон разгромили, она удрала из
города и унесла все, что было в доме.
Наверное, я уже здорово орал, потому что Катя вдруг стала между
Гаером и мной.
Гаер пробормотал что-то и прислонился к клетке. Он узнал меня. Губы у
него так и заходили.
- Саня! - повелительно сказала Катя.
- Подожди! - Я отстранил ее. - И это счастье, что он удрал. Потому
что я бы его...
- Саня!
Помнится, меня поразило, что он неожиданно вскрикнул и схватился
руками за голову. Я опомнился. Неловко улыбаясь, я посмотрел на Катю. Мне
стало стыдно, что и так орал.
- Пошли, - коротко сказала она.
Мы шли по Зоопарку и молчали. Я видел, что Кирка испуганно хлопает
глазами и держится от меня подальше. Катя что-то шепнула ей.
- Подлец! - пробормотал я.
Я еще не мог успокоиться.
- Сегодня же передам через Вальку заявление в Зоопарк. Зачем они
держат такого подлеца? Он - белогвардеец.
- Я теперь тебя боюсь, - сказала Катя. - Ты, оказывается, бешеный.
Вон, даже губы побелели.
- Это потому, что мне хотелось его убить, - сказал я. - Ладно, черт с
ним! Поговорим о чем-нибудь другом. Как вам понравились гиббоны?

 
АдмінДата: Вівторок, 08.12.2009, 23:36 | Повідомлення # 41
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава восьмая
БАЛ

При нашей школе была столярная мастерская, и я работал в ней по
вечерам. Как раз в ту пору мы получили большой заказ на учебные пособия
для сельских школ, и можно было хорошо заработать.
"Крестьянство в послеоктябрьской литературе" было окончено. Я
рассердился и написал его в одну ночь. Но у меня были и другие долги, -
например, немецкий, которого я не любил. Словом, в конце полугодия мы с
Катей только раз собрались на каток - и то не катались. Лед был очень
изрезан: с утра на катке тренировались хоккейные команды. Мы только выпили
чаю в буфете.
Катя спросила меня, написал ли я заявление на отчима.
- Нет, не написал. Но Валька говорит, что его все равно уже нету.
- Где же он?
- А черт его знает. Сбежал.
Я видел, что Кате хочется спросить меня, почему я его так ненавижу,
но мне неохота было вспоминать об этом подлеце, и я промолчал. Она
все-таки спросила. Пришлось рассказать - очень кратко - о том, как мы жили
в Энске, как умер в тюрьме отец и мать вышла за Гаера. Катя удивилась, что
у меня есть сестра.
- Как ее зовут?
- Тоже Саня.
Но еще больше она удивилась, когда узнала, что я ни разу не написал
сестре с тех пор, как уехал из Энска.
- Сколько ей лет?
- Шестнадцать.
Катя посмотрела на меня с негодованием.
- Свинья!
Это действительно было свинство, и я поклялся, что напишу в Энск.
- Когда школу кончу. А сейчас - что ж писать? Я уже принимался
несколько раз. Ну, жив, здоров... Неинтересно.
Это была наша последняя встреча перед каникулами, потом снова занятия
и занятия, чтение и чтение. Я вставал в шесть часов утра и садился за
"Самолетостроение", а вечером работал в столярной, - случалось, что и до
поздней ночи...
Но вот кончилось полугодие. Одиннадцать свободных дней! Первое, что я
сделал, - позвонил Кате и пригласил ее в нашу школу на костюмированный
бал.
В афише было написано, что бал - антирелигиозный. Но ребята
равнодушно отнеслись к этой затее, и только два или три костюма были на
антирелигиозные темы. Так, Шура Кочнев, о котором пели:

В двенадцать часов по ночам
Из спальни выходит Кочан, -

оделся ксендзом. И очень удачно! Сутана и широкополая шляпа шли к его
длинному росту. Он расхаживал с грозным видом и всему ужасался. Это было
смешно, потому что он хорошо играл. Другие ребята просто волочили свои
рясы по полу и хохотали.
Катя пришла довольно поздно, и я уже чуть было не побежал звонить ей
по телефону. Она пришла замерзшая, красная, как бурак, и сразу, еще в
раздевалке, побежала к печке, пока я сдавал ее пальто и калоши.
- Вот так мороз, - сказала она и приложилась щекой к печке, -
градусов двести!
Она была в синем бархатном платье с кружевным воротничком, и над
косой большой синий бант.
Удивительно, как шел ей этот бант и синее платье, и тоненькая
коралловая нитка на шее! Она была такая крепкая, здоровая и вместе с тем
легкая и стройная. Словом, едва только мы с ней вошли и актовый зал, где
уже начались танцы, как самые лучшие танцоры нашей школы побросали своих
дам и побежали к ней. Впервые в жизни я пожалел, что не танцую. Но делать
нечего! Я сделал вид, что мне все равно, и пошел к артистам в уборные. Но
там готовились к выступлению, и девочки выгнали меня. Я вернулся в зал.
Как раз в это время вальс кончился. Я окликнул Катю. Мы уселись и стали
болтать.
- Кто это? - вдруг спросила она с ужасом.
Я посмотрел.
- Где?
- Вон - рыжий.
Ничего особенного, это был только Ромашка! Он приоделся и был в том
самом галстуке, который я брал у него под залог. На мой взгляд, он сегодня
был совсем недурен. Но Катя смотрела на него с отвращением.
- Как ты не понимаешь - он просто страшный, - сказала она. - Ты
привык, и поэтому не замечаешь. Он похож на Урию Гипа.
- На кого?
- На Урию Гипа.
Я притворился, что знаю, кто такой Урия Гип, и сказал
многозначительно:
- А-а.
Но Катю провести было не так-то просто!
- Эх, ты, Диккенса не читал, - оказала она. - А еще считаешься
развитым.
- Кто это считает, что я развитой?
- Все. Я как-то разговорилась с одной девочкой из вашей школы, и она
сказала: "Григорьев - яркая индивидуальность". Вот так индивидуальность!
Диккенса не читал!
Я хотел объяснить ей, что Диккенса читал и только не читал про Урию
Гипа, но в это время опять заиграл оркестр, и наш учитель физкультуры,
которого все звали просто Гоша, пригласил Катю, и я опять остался один. На
этот раз меня пустили к артистам и даже дали работу: загримировать одну
девочку под раввина. Это была нелегкая задача. Я провозился с ней полчаса,
а когда вернулся в зал, Катя все еще танцевала - теперь уже с Валькой.
В сущности, это была довольно забавная картина: Валька глаз не сводил
со своих ног, как будто это были черт знает какие интересные вещи, а
Катька подталкивала его, учила на ходу и сердилась. Но мне почему-то стало
скучно.
Кто-то нацепил мне на пуговицу номер - играли в почту. Я сидел, как
каторжник, с номером на груди и скучал. Вдруг пришли сразу два письма:
"Довольно притворяться. Скажите аткровенно, кто вам нравится. Пиши ответ
N140". Так и было написано: "аткровенно". Другое было загадочное:
"Григорьев - яркая индивидуальность, а Диккенса не читал". Я погрозил
Катьке. Она засмеялась, бросила Вальку и села рядом со мной.
- У вас весело, - сказала она, - только очень жарко. Что - теперь
станешь учиться танцевать?
Я сказал, что не стану, и мы пошли в наш класс. Там было устроено
что-то вроде фойе: по углам стояли бутафорские кресла из трагедии "Настал
час", и лампочки были обернуты красной и синей бумагой. Мы сели на мою
парту - последнюю в правой колонне. Не помню, о чем мы говорили, о чем-то
серьезном, - кажется, о говорящем кино. Катя сомневалась в этой затее, и я
в доказательство привел ей какие-то данные сравнительной быстроты звука и
света.
Она была совершенно синяя - над нами горела синяя лампочка, и, должно
быть, поэтому я так осмелел. Мне давно хотелось поцеловать ее, еще когда
она только что пришла, замерзшая, раскрасневшаяся, и приложилась к печке
щекой. Но тогда это было невозможно. А теперь, когда она была синяя, -
возможно. Я замолчал на полуслове, закрыл глава и поцеловал ее в щеку.
Ого, как она рассердилась!
- Что это значит? - спросила она грозно.
Я молчал. У меня билось сердце, и я боялся, что сейчас она скажет:
"мы незнакомы" или что-нибудь в этом роде.
- Свинство какое! - сказала она с негодованием.
- Нет, не свинство, - возразил я растерянно.
С минуту мы молчали, а потом Катя попросила меня принести води. Когда
я вернулся с водой, она прочитала мне целую лекцию. Как дважды два, она
доказала, что я к ней равнодушен, что "это мне только кажется" и что если
бы на ее месте в данную минуту была другая девушка, я бы и ее поцеловал.
- Ты просто стараешься себя в этом уверить, - сказала она убежденно,
- а на самом деле - ничего подобного!
Она допускала, что я не хотел ее обидеть, - ведь верно же? Но
все-таки мне не следовало так поступать именно потому, что я только
обманываю себя, на самом деле ничего же чувствую...
- Никакой любви, - прибавила она, помолчав, и я почувствовал, что она
покраснела.
Вместо ответа я взял ее руку и провел ею по своему лицу, по глазам.
Она не отняла, и несколько минут мы сидели молча на моей парте в
полутемном классе. Мы сидели в классе, где меня спрашивали и я "плавал",
где я стоял у доски и доказывал теоремы, - на моей парте, в которой еще
лежали скомканные Валькины шпаргалки. Это было странно. Но как хорошо! Не
могу передать, как было хорошо в эту и минуту!
Потом мне показалось, что кто-то громко дышит в углу, я обернулся и
увидел Ромашку. Не знаю, почему он так громко дышал, но у него был
необыкновенно подлый вид. Разумеется, он сразу понял, что мы заметили его.
Он что-то пробормотал и подошел к нам с вялой улыбкой.
- Григорьев, что ж ты меня не познакомишь?
Я встал. Должно быть, у меня был не особенно приветливый вид, потому
что он испуганно заморгал и вышел. Это было довольно смешно, что он сразу
так испугался. Мы оба прыснули, и Катя сказала, что он похож не только на
Урию Гипа, но еще на сову, рыжую, с крючковатым носом и круглыми глазами.
Она угадала: Ромашку в классе иногда дразнили совой. Мы вернулись в зал.
Шурка Кочнев встретил нас на пороге и комически ужаснулся. Я
познакомил его с Катей, и он благословил ее, как настоящий ксендз, и даже
сунул к губам дрожащую руку.
Танцы уже кончились, и началось концертное отделение - отрывки из
"Ревизора", которого репетировал наш театр.
Мы сидели с Катей в третьем ряду, но ничего не слышали. По крайней
мере, я. По-моему, и она тоже. Я шепнул ей:
- Мы еще поговорим. Хорошо?
Она серьезно посмотрела на меня и кивнула.

 
АдмінДата: Середа, 09.12.2009, 00:02 | Повідомлення # 42
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава девятая
ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ. БЕССОННИЦА

Это случалось со мной не в первый раз, что жизнь, которая шла одним
путем, - скажем, по прямой, - вдруг делала крутой поворот, и начинались
"бочки" и "иммельманы" /Названия фигур высшего пилотажа/.
Так было, когда восьмилетним мальчиком я потерял перочинный нож возле
убитого сторожа на понтонном мосту. Так было, когда в распределителе
Наробраза я начал со скуки лепить лясы. Так было, когда я оказался
случайным свидетелем "заговора" против Кораблева и был с позором изгнан из
дома Татариновых. Так было и теперь, когда я снова был изгнан, - и на этот
раз навсегда!
Вот как начался очередной поворот. Мы с Катей назначили свидание на
Оружейном, у жестяной мастерской, - и она не пришла.
Все не ладилось в этот печальный день! Я удрал с шестого урока, - это
было - глуп, потому что Лихо обещал после занятий раздать домашние
сочинения. Мне хотелось обдумать наш разговор. Но где тут думать, если
через несколько минут я замерз, как собака, и только и делал, что зверски
топал ногами и хватался за нос да за уши!
И все-таки это было дьявольски интересно! Как необыкновенно все
изменилось со вчерашнего дня! Вчера, например, я мог бы сказать: Катька -
дура! А сегодня - нет. Вчера я выругал бы ее за опоздание, а сегодня -
нет. Но еще интереснее было думать о том, что это и есть та самая Катька,
которая когда-то спросила меня, читал ли я "Елену Робинзон", которая
взорвала лактометр и за это получила от меня но шее. Она ли это?
"Она!" - подумал я весело.
Но она была теперь не она, и я - не я.
Однако прошел уже целый час. Тихо было в переулке, только маленький
носатый жестянщик несколько раз выходил из своей мастерской и смотрел на
меня с пугливым, подозрительным видом. Я повернулся к нему спиной, но это,
кажется, только усилило его подозрения. Я перешел на другую сторону, а он
все стоял на пороге в клубах пара, как бог на потолке энского собора.
Пришлось спуститься вниз, к Тверской...
Уже пообедали, когда я вернулся в школу. Я пошел на кухню погреться и
получил от повара нагоняй и тарелку теплой картошки. Я молча съел картошку
и отправился искать Вальку. Но Валька был в Зоопарке. Мое сочинение Лихо
отдал Ромашке.
Я был расстроен и поэтому не обратил внимания на то, с каким
волнением встретил меня Ромашка. Он просто завертелся, когда я вошел в
библиотеку, где мы имели обыкновение учить уроки.
Несколько раз он засмеялся без всякой причины и поспешно отдал мне
сочинение.
- Вот Лихосел так Лихосел, - сказал он заискивающе. - На твоем месте
я бы пожаловался.
Я перелистал свою работу. Вдоль каждой страницы шла красная черта, а
в конце было написано: "Идеализм. Чрезвычайно слабо".
Я равнодушно сказал: "Дурак", захлопнул тетрадь и вышел. Ромашка
побежал за мной. Удивительно, как он юлил сегодня: забегал вперед
заглядывал мне в лицо! Должно быть, он был рад, что я провалился со своим
сочинением. Мне и в голову не приходила истинная причина его поведения.
- Вот так Лихосел, - все повторял он. - Хорошо про него Шура Кочнев
сказал: "У него голова, как кокосовый орех: снаружи твердо, а внутри
жидко".
Он неприятно засмеялся и опять забежал вперед.
- Иди ты к черту! - сказал я сквозь зубы.
Он отстал наконец...
Еще ребята не вернулись из культпохода, а я уже был в постели. Но,
пожалуй, мне не следовало ложиться так рано. Сон прошел, чуть только я
закрыл глаза и повернулся на бок.
Это была первая бессонница в моей жизни. Я лежал очень спокойно и
думал. О чем? Кажется, обо всем на свете!
О Кораблеве - как я завтра отнесу к нему сочинение и попрошу
прочитать. О жестянщике, который принял меня за вора. О книге Катиного
отца "Причины гибели экспедиции Грили".
Но о чем бы я ни думал - я думал о ней! Я начинал дремать и вдруг с
такой нежностью вспоминал ее, что даже дух захватывало и сердце начинало
стучать медленно и громко. Я видел ее отчетливее, чем, если бы она была
рядом со мною. Я чувствовал на глазах ее руку.
"Ну ладно - влюбился так влюбился. Давай-ка, брат, спать", - сказал я
себе.
Но теперь, когда так чудно стало на душе, жалко было спать, хотя и
хотелось немного. Я уснул, когда начинало светать и дядя Петя ворчал в
кухне на Махмета, нашего котенка.

 
АдмінДата: Середа, 09.12.2009, 00:48 | Повідомлення # 43
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава одиннадцатая
ЕДУ В ЭНСК

Убить Ромашку! Я ни минуты не сомневался в том, что он это сделал.
Кто же еще? Он сидел в фойе и видел, как я поцеловал Катю.
С ненавистью поглядывая на его кровать и ночной столик, я полчаса
ждал его в спальне. Потом написал записку, в которой требовал объяснений и
грозил, что в противном случае перед всей школой назову его подлецом.
Потом разорвал записку и отправился к Вальке в Зоопарк.
Конечно, он был у своих грызунов. В грязном халате, с карандашом за
ухом, с большим блокнотом подмышкой, он стоял у клетки и кормил из рук
летучих мышей. Он кормил их червями и при этом насвистывал с очень
довольным видом.
Я окликнул его. Он обернулся с недоумением, сердито махнул рукой и
сказал:
- Подожди!
- Валя! На одну минуту!
- Постой, ты меня собьешь. Восемь, девять, десять...
Он считал червей.
- Вот жадюга! Семнадцать, восемнадцать, двадцать...
- Валька! - взмолился я.
- Выгоню вон! - быстро сказал Валька.
Я с ненавистью посмотрел на летучих мышей. Они висели вниз головой,
лопоухие, с какими-то странными, почти человеческими мордами. Мерзавцы!
Ничего не поделаешь! Я должен был ждать, пока они нажрутся.
Наконец! Но, гладя себя по носу грязными пальцами, Валька еще с
полчаса записывал что-то в блокнот. Вот кончилась и эта мука!
- Иди ты к черту! - сказал я ему. - Всю душу вымотал со своими
зверями. У тебя есть деньги?
- Двадцать семь рублей, - с гордостью отвечал Валька.
- Давай все.
Это было жестоко: я знал, что Валька копит на каких-то змей. Но что
же делать? У меня было только семнадцать рублей, а билет стоил ровно
вдвое.
Валька слегка заморгал, потом серьезно посмотрел на меня и вынул
деньги.
- Уезжаю.
- Куда?
- В Энск.
- Зачем?
- Приеду - расскажу. А пока вот что: Ромашка - подлец. Ты с ним
дружишь, потому что не знаешь, какой он подлец. А если знаешь, то ты сам
подлец. Вот и все. До свиданья.
Я был уже одной ногой за дверью, когда Валя окликнул меня - и таким
странным голосом, что я мигом вернулся.
- Саня, - пробормотал он, - я с ним не дружу. Вообще...
Он замолчал и снова начал сандалить свой нос.
- Это я виноват, - объявил он решительно. - Я должен был тебя
предупредить. Помнишь историю с Кораблевым?
- Еще бы мне ее не помнить!
- Ну вот! Это - он.
- Что он?
- Он пошел к Николаю Антонычу и все ему рассказал.
- Врешь!
Мигом вспомнил я этот вечер, когда, вернувшись от Татариновых, я
рассказал Вальке о заговоре против Кораблева.
- Позволь, но ведь я же с тобой говорил.
- Ну да, а Ромашка подслушал.
- Что ж ты молчал?
Валька опустил голову.
- Он взял с меня честное слово, - пробормотал он. - Кроме того, он
грозился, что ночью будет на меня смотреть. Понимаешь, я терпеть не могу,
когда на меня смотрят ночью. Теперь-то я понимаю, что это - ерунда. Это
началось с того, что я один раз проснулся - и вижу: он на меня смотрит.
- Ты просто дурак, вот что.
- Он записывает в книжку, а потом доносит Николаю Антонычу, -
печально продолжал Валька. - Он меня изводит. Донесет, а потом мне
рассказывает. Я уши затыкаю, а он рассказывает.
Года три тому назад в школе говорили, что Ромашка спит с открытыми
глазами. Это была правда. Я сам видел однажды, как он спал, и между веками
ясно была видна полоска глазного яблока - какая-то мутноватая,
страшноватая... Это было неприятно - и спит, и не спит! Ромашка говорил,
что он никогда не спит. Разумеется, врал - просто у него были короткие
веки. Но находились ребята, которые верили ему. Его уважали за то, что он
"не спит", и немного боялись. Должно быть, отсюда пошла и Валькина боязнь:
ведь он пять лет проспал рядом с Ромашкой, на соседней койке.
Все это смутно пронеслось в моей голове. "Балда, подумал я. - Хорош
естествоиспытатель!
- Эх, ты, тряпка! - сказал я. - Мне сейчас некогда разговаривать, но,
по-моему, об этой книжечке ты должен написать в ячейку. По правде говоря,
я не думал, что он тебя так оседлал. Сколько "честных" слов ты ему
надавал?
- Не знаю, - пробормотал Валька.
- Посчитаем.
Он печально посмотрел на меня...
Из Зоопарка я поехал на вокзал за билетом, а оттуда в школу. У меня
была хорошая готовальня, и я решил захватить ее с собой - на всякий
случай, чтобы продать, если придется туго.
И вот ко всем моим глупостям прибавилась еще одна - и я с лихвой за
нее расплатился!
В спальне было человек десять, когда я вошел, и, между прочим, Таня
Величко, девочка из нашего класса.
Все были заняты - кто чтением, кто разговором.
Шура Кочнев изображал нового математика: подняв руки, он бросался к
воображаемой доске и медленно, с достоинством садился. Кругом хохотали.
Словом, никто не обращал внимания на Ромашку, который стоял на коленях у
моей кровати и рылся в моем сундучке.
Эта новая подлость меня поразила. Кровь бросилась мне в голову, но я
подошел к нему ровными шагами и спросил ровным голосом:
- Что ты ищешь, Ромашка?
Он испуганно поднял на меня глаза, и как я ни был взволнован, однако
заметил, что в эту минуту он необыкновенно походил на сову: удивительно
бледный, с красными большими ушами.
- Катины письма? - продолжал я. - Хочешь передать их Николаю
Антонычу? Вот они. Получай!
И я с размаху ударил его ногой в лицо.
Все было сказано тихим голосом, и поэтому никто не ожидал, что я его
ударю. Кажется, я двинул его еще два или три раза. Я бы убил его, если бы
не Таня Величко. Пока мальчики стояли, разинув рты, она смело бросилась
между нами, вцепилась в меня и оттолкнула с такой силой, что я невольно
сел на кровать.
- Ты с ума сошел!
Сквозь какой-то туман я увидел ее лицо и понял, что она смотрит на
меня с отвращением. Я опомнился.
- Ребята, я вам все объясню, - сказал я нетвердо.
Но они молчали. Ромашка лежал на полу, закинув голову, и тоже молчал.
На щеке у него был синий кровоподтек. Я взял сундучок и вышел...
С тяжелым чувством я часа три бродил по вокзалу. С неприятным,
отвратительным чувством я читал газету, изучал расписание, пил чай в
буфете третьего класса. Мне хотелось есть, но чай показался мне невкусным,
бутерброды не лезли в рот, - во рту был такой вкус, как будто я наелся
червей, как Валькины летучие мыши. Я чувствовал себя каким-то грязным
после этой сцены. Эх, не нужно было возвращаться в школу! Готовальня! На
кой она мне черт? Неужели не достал бы я на обратный билет у тети Даши?

 
АдмінДата: Середа, 09.12.2009, 00:49 | Повідомлення # 44
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава двенадцатая
РОДНОЙ ДОМ

Одно впечатление осталось у меня от этого путешествия по тем местам,
где мы с Петькой Сковородниковым когда-то бродили, воруя и побираясь, -
впечатление необыкновенной свободы.
Впервые в жизни я ехал по железной дороге с железнодорожным билетом.
Я мог сидеть у окна, разговаривать с соседями, курить, если бы я вообще
курил. Не нужно было лезть под лавку, когда проходил контролер. С
равнодушным видом, не прерывая разговора, я отдал ему свой билет. Это было
необыкновенное ощущение, какое-то просторное, хотя в вагоне было довольно
тесно. Оно развлекало меня, и я думал теперь об Энске - о сестре, о тете
Даше, о том, как я свалюсь к ним, как снег на голову, и как они меня не
узнают.
С этой мыслью я уснул и проспал так долго, что соседи стали
беспокоиться - не умер ли? Но, как видите, я не умер.
Как хорошо вернуться в родной город после восьмилетней разлуки! Все
знакомо - и все незнакомо. Неужели это губернаторский дом? Когда-то он
казался мне огромным. Неужели это Застенная? Разве она была такая узенькая
и кривая? Неужели это Лопухинский бульвар? Но бульвар утешил меня: за
липами вдоль всей главной аллеи тянулись прекрасные новые здания. Черные
липы были как будто нарисованы на белом фоне, и черные тени от них косо
лежали на белом снегу - это было очень красиво.
Я быстро шел и на каждом шагу, то узнавал старое, то поражался
переменам. Вот приют, в который тетя Даша собиралась отдать нас с сестрой;
он стал зеленого цвета, и на стене появилась большая мраморная доска с
золотыми буквами. Я прочел и не поверил глазам: "В этом доме в 1824 году
останавливался Александр Сергеевич Пушкин". Черт возьми! В этом доме!
То-то задрали бы носы приютские, если бы они это знали.
А вот и "присутственные места", в которые мы с мамой когда-то носили
прошение! Они стали теперь совсем "неприсутственными", старинные низкие
решетки были сняты с окон, и у ворот висела дощечка: "Дом культуры".
А вот и Крепостной вал, - сердце у меня застучало. Гранитная
набережная открылась передо мной, и я с трудом узнал в ней наш бедный
пологий берег. Но еще больше меня поразило, что на том месте, где прежде
стояли наши дома, был разбит сквер, и няньки с закутанными младенцами, как
идолы, сидели на скамейках. Этого я не ожидал. Долго стоял я на Крепостном
валу, изучая в немом изумлении сквер, гранитную набережную и бульвар,
вдоль которого мы некогда играли в рюхи. На месте пустыря, за которым
прежде начинались зады москательных рядов, стояло теперь высокое серое
здание, и у подъезда в огромной шубе расхаживал охранник. Я подошел к
нему.
- Энская электростанция, - важно ответил он, когда я показал на
здание и спросил, что это за штука.
- Вы случайно не знаете, где живет Сковородников?
- Судья?
- Нет.
- Тогда не знаю. У нас один Сковородников - судья.
Я отошел. Может ли быть, что старик Сковородников стал судьей?
Обернувшись, я вновь посмотрел на прекрасное высокое здание, построенное
на месте наших нищих домов, и решил, что может.
- А каков из себя судья? Высокого роста?
- Высокого.
- Усатый?
- Нет, не усатый, - как бы обидясь за Сковородникова, возразил
охранник.
Гм... не усатый? Мало надежды.
- А где этот судья живет?
- На Гоголевской, в доме бывшем Маркузе.
Я знал этот дом - один из лучших в городе, с львиными мордами по
обеим сторонам подъезда. Снова я стал в тупик. Но делать было нечего, и я
пошел на Гоголевскую, впрочем, мало надеясь, что старик Сковородников снял
усы, стал судьей и поселился в таком великолепном доме.
Через полчаса я был на Гоголевской, у дома Маркузе. Львиные морды
постарели за восемь лет, но все-таки это были еще внушительные, сердитые
морды. В нерешительности стоял я у широкого крытого подъезда. Позвонить,
что ли? Или спросить у милиционера, где адресный стол?
Кисейные занавески в тети Дашином вкусе виднелись за окнами, - я
вдруг решился и позвонил.
Мне открыла девушка лет шестнадцати, в синем фланелевом платье,
гладко причесанная, с прямым пробором и смуглая. Смуглая - это меня сбило.
- Здесь живут Сковородниковы?
- Да.
- А... Дарья Гавриловна дома?
- Она скоро придет, - ответила девушка, улыбаясь и разглядывая меня с
любопытством. Она улыбалась совершенно как Саня, но Саня была светлая, с
вьющимися косами и с голубыми глазами. Нет, не Саня.
- Можно подождать?
- Пожалуйста.
Я снял пальто в передней, и она провела меня в большую светлую
комнату, чисто и даже богато прибранную. Главное место в ней занимал рояль
- это было не похоже на тетю Дашу. Но портрет между вазами голубого
стекла, портрет героя, сидящего на фоне снежных гор в камышовом кресле, -
это была уже как бы сама тетя Даша.
Надо полагать, что я осматривался с довольно глупым, радостным
выражением, потому что девушка глядела на меня во все глаза. Вдруг она
наклонила голову и высоко подняла брови - совершенно как мать. Я понял,
что это все-таки Саня.
- Саня? - сказал я не очень уверенно.
Она удивилась.
- Да.
- Постой, ты же была белая, - продолжал я дрожащим голосом. - В чем
дело? Когда мы жили в деревне, ты была совершенно белая. А теперь стала
какая-то черная.
Она остолбенела, даже открыла рот.
- В какой деревне?
- Когда умер отец, - сказал я и засмеялся. - Эх, ты, забыла! Все
забыла! И меня не помнишь!
Язык у меня немного заплетался, - должно быть, от радости. Ведь я
все-таки очень любил ее и восемь лет не видел, и она была так похожа на
мать.
- Саня? - сказала и она, наконец. - Господи! Да ведь мы думали, что
ты давно умер.
Она обняла меня.
- Саня, Саня! Неужели это ты? И тети Даши нет. Да садись же, что ты
стоишь? Откуда ты? Когда приехал?
Мы сели рядом, но она сейчас же вскочила и побежала в переднюю за
моим сундучком.
- Да подожди же! Куда ты? Скажи хоть, как ты живешь? Как тетя Даша?
- А ты-то как? Почему не написал ни разу? Ведь мы искали тебя. Даже
давали объявления в газетах.
- Не читал, - сказал я с раскаянием.
Только теперь я в полной мере оценил, что это была за подлость -
забыть о том, что у меня такая сестра. И такая чудная тетя Даша, которой
нельзя было даже сказать, что я вернулся, потому что она могла умереть от
радости, как мне только что заявила Саня.
- И Петя разыскивал тебя, - продолжала она. - Вот еще недавно писал в
Ташкент. Он думает, что ты живешь в Ташкенте.
- Петька?
- Ну да.
- Сковородников?
- Ну какой же еще!
- Где он?
- В Москве, - сказала Саня.
Я был поражен.
- Давно ли?
- А вот как вы с ним удрали.
Петька в Москве! Я не мог придти в себя от изумления.
- Саня, да ведь и я живу в Москве!
- Ну да?
- Честное слово! Как же он? Что делает?
- Ничего, хорошо. Он в этом году школу кончает.
- Фу, черт! Да ведь и я же! У тебя его карточки нет?
Мне показалось, что Саня немного смутилась, когда я спросил о
карточке. Она сказала: "Сейчас", вышла и сразу вернулась, точно вынула
Петькину карточку из кармана.
- Послушай, ведь он красивый, - сказал я и захохотал. - Рыжий?
- Рыжий.
- Фу, черт, как хорошо! А старик? Как старик? Не ужели правда?
- Что правда?
- Судья?
- Эва! Да он уже пять лет судья.
Мы все спрашивали и перебивали друг друга и снова спрашивали. Потом
Саня убежала на кухню, но я пошел за ней и сказал, что мне без нее скучно.
Это была святая правда - без нее мне сразу стало скучно.
Мы поставили самовар, затопили плиту, и потом прозвенел глухой
колокольчик в передней.
- Тетя Даша!
- Ты останься здесь, - сказала шепотом Саня, - а я ее подготовлю.
Правда, у нее очень сердце плохое...
Она вышла, и вот я услышал в соседней комнате такой разговор:
- Тетя Даша, ты, пожалуйста, не волнуйся. У меня очень хорошая
новость, так что ты должна не волноваться, а наоборот.
- Ну, говори, коза.
- Тетя Даша, ты сегодня пироги раздумала ставить, а придется.
- Петя приехал?
- Петя-то Петя, да не совсем. Тетя Даша, не волнуешься?
- Нет.
- Честное слово?
- Фу ты! Ну, честное слово.
- Вот кто приехал! - И Саня открыла дверь в кухню.
Замечательно, что тетя Даша узнала меня с первого взгляда.
- Саня, - тихо сказала она.
Она обняла меня. Потом села и закрыла глаза. Я взял ее за руку.
- Голубчик ты мой! Да ты ли это?
- Я, тетя Даша.
- Да не во сне ли я?
- Нет, тетя Даша.
Но тетя Даша, кажется, не поверила мне, потому что снова закрыла
глаза, как будто и точно уснула.
- Голубчик ты мой! Жив? Да где же ты был? Ведь мы тебя по всему свету
искали.
- Знаю, тетя Даша. Это я виноват.
- Виноват! Господи! приехал и еще говорит - виноват. Милый ты мой! Да
какой же ты молодец стал! Какой красавец!
Тете Даше я всегда казался красавцем...
Что еще вспомнить, что еще рассказать об этой незабываемой встрече?
Разве что тетя Даша вскочила на полуслове и сказала Сане шепотом, с
ужасным выражением: "Не накормили?" Что я покатился со смеху, увидев
заваленный всякой снедью стол и услышав, что это называется "закусить
перед обедом".
С этой минуты я, кажется, только и делал, что ел. Рассказывал и ел.
Потом тетя Даша объявила, что я грязный, и пришлось влезть в ванну и
вымыться. Так прошел день.
К вечеру, намывшийся и объевшийся, я сидел в столовой, а Саня и тетя
Даша сидели по правую и левую руку и смотрели на меня с такой любовью, что
мне было совестно, честное слово! Потом пришел судья.
Охранник не наврал - старик снял усы. Он помолодел лет на десять, и
теперь уже трудно было представить, что он варил мездровый клей и возлагал
на него такие надежды.
Он знал, что я вернулся: Саня звонила ему по телефону.
- Ну, блудный сын, - сказал он и обнял меня. - И не боишься, что я
тебе голову сниму? Ах, ты, прохвост!
Что я мог сказать в свое оправдание? Я только крякнул с раскаянием.
Поздней ночью мы с ним остались одни. Старик желал знать, что я делал
и как жил с тех пор, как уехал из Энска. Точно, как судья, он строго
спрашивал обо всех моих делах - школьных и личных.
Я сказал, что хочу быть летчиком, и он замолчал, надолго уставясь на
меня из-под густых бровей с длинными жесткими волосами.
- Военным летчиком?
- Полярным. А придется - военным.
Он замолчал.
- Опасное, но замечательное, интересное дело, - сказал он.
Только одного я ему не рассказал: что приехал в Энск вслед за Катей.
У меня язык не повернулся объявить ему, что если бы не Катя, быть может,
еще немало времени прошло бы, прежде чем я вернулся в родной город, в
родной дом.

 
АдмінДата: Середа, 09.12.2009, 00:51 | Повідомлення # 45
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава тринадцатая
СТАРЫЕ ПИСЬМА

Я проснулся оттого, что кто-то приоткрыл дверь в столовую и тихо
сказал: "Спит". За стеной осторожно зазвенела ложечка о стакан, и я понял,
что Саня, чтобы не разбудить меня, завтракает в кухне. Я решил сейчас же
встать и, кажется, встал. Но неизвестно, сколько времени прошло, и
оказалось, что я не встал, а сплю и только ругаю себя во сне за то, что не
встал.
Словом, я проспал часов до одиннадцати. Саня давно уже была в школе,
старик на службе, а тетя Даша успела уже "поставить обед", как она мне
сообщила.
За чаем она все ужасалась, что я ничего не ем.
- Вот как вас кормят, - сказала она с негодованием. - Цыган лучше
свою лошадь кормил, и то подохла.
- Тетя Даша, я же вчера объелся! Честное слово, до сих пор живот
болит. Тетя Даша, а ведь я вас на старом месте искал. Дома-то снесли?
- Снесли, - сказала тетя Даша и вздохнула.
Мы поговорили о соседях. Оказывается, Минька, который когда-то
поразил мое воображение, служит теперь капитаном на пароходе "Тургенев",
бывший "Нептун". Дядя Миша, староста артели грузчиков, умер в прошлом
году, а сын его - председатель городского Совета. Я рассказал тете Даше о
Гаере Кулии. Она ахала и ужасалась.
- Тетя Даша, а ты знаешь Бубенчиковых?
Бубенчиковы были родственниками Нины Капитоновны, и я не сомневался,
что Катя поехала к ним.
- Оглашенных-то? Кто их не знает!
- Почему оглашенных?
- Их поп оглашал, - сказала тетя Даша. - Они попа прогнали, и он их
огласил. Это давно было, до революции. Ты еще маленький был. А тебе зачем?
- Мне нужно им привет из Москвы передать, - соврал я.
Тетя Даша сомнительно покачала головой.
- Ну, разве привет...
Я знал адрес: собственный дом, у еврейской молельни. Но молельни
теперь не было, и вообще все в городе переменилось, так что найти
Бубенчиковых оказалось довольно трудно. Наконец я остановился перед
высоким глухим забором, на котором висела дощечка: "Дом М.Г., Л.Г. и О.Г.
Бубенчиковых. Лапутина, 8".
Калитка была на запоре, но я легко открыл ее и очутился в просторном
саду, в глубине которого стоял маленький дом старинного вида, с
деревянными колоннами и лепным орнаментом на фронтоне. Только одна дорожка
вела от ворот - обыкновенная, свеже протоптанная дорожка, по которой
гуляла коза, - и я с легким сердцем направился по этой дорожке к дому.
Это было именно так, то есть очень просто: я вошел в сад - еще,
помнится, удивился, что он такой красивый, весь в снегу, ярко освещенный
солнцем, - вошел и направился по дорожке навстречу козе. Коза заблеяла. И
вдруг, как в сказке, все преобразилось! Где-то хлопнула дверь. Раздался
крик, и я увидел, что из дому бежит старуха с палкой в руке. Возможно, что
это была не палка, а кочерга.
- Машенька! Машенька! - кричала она. - Свой! Свой!
Это было приятно - услышать, что я - свой. Но радоваться было еще
рано. Вторая старуха вышла из дому и, слегка оскалясь, побежала ко мне. В
руках она держала щетку на колесиках, которой чистят ковры. Без сомнения,
она хотела побить меня этой щеткой.
- Машенька! - вопила первая старуха. - Это свой!
Но, должно быть, коза не верила ей, потому что кричала все громче. Я
хотел представиться Бубенчиковым, у меня была даже заготовлена первая
фраза, но при таких обстоятельствах это показалось мне невозможным. Я
немного постоял и медленно, чтобы не потерять достоинства, направился
обратно к воротам.
Злобно бормоча что-то, мрачная старуха прошла вслед за мной несколько
шагов и вернулась.
Вот так штука! На улице мне стало смешно, и, наверно, они слышали,
как я засмеялся. Это было поразительно, что они даже не спросили меня, кто
я такой и что мне нужно. Наверно, подумали, что я забрел к ним в сад по
ошибке. Странно было также, что Катя не вышла из дому на весь этот
переполох. Впрочем, все было странно!
Тетя Даша удивилась, что я так скоро вернулся домой.
- Тетя Даша, а Саня пришла?
- Она в третьем часу придет. У нее сегодня шесть уроков.
Я попросил у тети Даши конверт и бумагу и принялся за письмо. "Напишу
Катьке, а Саня отнесет. Авось ее не так сурово встретят".
"Катя", - написал я и задумался. Как всегда в таких случаях, Петькин
письмовник живо припомнился мне: "Встретя в вас, милостивая государыня,
все добродетели той, которую я так долго оплакивал, почитаю своим долгом
сделаться вашим супругом и дать нежную мать моим малюткам".
Я внезапно захохотал и очень испугал тетю Дашу.
"Катя, - написал я, - пытался пробиться к тебе, но отступил, встретив
в лице козы и двух бабушек непреодолимую преграду. Как видишь, я в Энске и
очень хочу тебя видеть. Приходи в Соборный сад часа в четыре. Эту записку
тебе передаст - угадай кто? - Моя сестра. А.Григорьев".
- Тетя Даша, у Петьки были когда-то интересные книги. Где они, а?
Вообще, где у вас книги?
Петькины книги нашлись в Саниной комнате на этажерке. Должно быть,
они были не в особенной чести, потому что стояли на самой нижней полке
среди всякого хлама. Мне стало грустно, когда я взял в руки "Страшную
ночь, или необыкновенно чудесные приключения донского казака в горах
Кавказа". Черт знает, какой я был тогда маленький и несчастный!
Пакет, завернутый в желтую, выгоревшую газету, упал на пол, когда,
увлекшись розысками письмовника, я энергично передвинул книги. Это были
старые письма! Я мигом узнал их. Это были письма, которые когда-то вода
принесла к нам на двор в почтовой сумке. Долгие зимние вечера, когда тетя
Даша читала их вслух, припомнились мне, - и как чудесны, как необыкновенны
показались мне эти чтения!
Чужие письма! Кто знает, где теперь эти люди, что писали их? Вот хоть
это письмо, в толстом пожелтевшем конверте, - быть может, кто нибудь ночей
не спал, все его дожидался?
Машинально я открыл конверт и прочел несколько строк:
"Глубокоуважаемая Мария Васильевна!
Спешу сообщить Вам, что Иван Львович жив и здоров. Четыре месяца тому
назад я, согласно его предписаниям, покинул шхуну, и со мной тринадцать
человек команды..."
Я читал - и не верил глазам. Это было письмо штурмана, которое я
некогда знал наизусть, которое читал в поездах между Энском и Москвой! Но
совсем другое поразило меня.
"Св. Мария" - прочитал я дальше, - замерзла еще в Карском море и с
октября 1913 года беспрестанно движется на север вместе с полярными
льдами". "Св. Мария"! Так называлась шхуна капитана Татаринова. Я
перевернул письмо и начал снова:
"Глубокоуважаемая Мария Васильевна!" - Мария Васильевна! - "Спешу
сообщить Вам, что Иван Львович..." - Иван Львович! Катю зовут Катерина
Ивановна!
Тетя Даша решила, что я сошел с ума, потому что я вдруг коротко
заорал и начал с дьявольской быстротой перебирать старые письма.
Но я знал, что делал: тетя Даша когда-то читала мне другое письмо, в
котором рассказывалось о жизни во льдах, о каком-то матросе, разбившемся
насмерть, о том, как лед вырубали в каютах.
- Тетя Даша, а все они тут?
- Господи, да что случилось?
- Ничего, тетя Даша! Тут должна быть одна такая штука.
Я не слышал себя. Вот оно:
"Друг мой, дорогая моя, родная Машенька!
Вот уже около двух лет прошло с тех пор, как я послал тебе письмо
через телеграфную экспедицию на Югорском Шаре. Но как много с тех пор
переменилось, я тебе и передать не могу! Начать с того, что тогда мы шли
свободно по намеченному курсу, а с октября 1913 года медленно двигаемся на
север вместе с полярными льдами. Таким образом, волей-неволей мы должны
были отказаться от первоначального намерения - пройти во Владивосток вдоль
берегов Сибири. Но нет худа без добра! Совсем другая мысль теперь занимает
меня. Надеюсь, она не покажется тебе - как некоторым моим спутникам -
"детской" или "безрассудной"...
Здесь кончался первый лист. Я перевернул его, но на другой стороне
ничего нельзя было прочитать, кроме нескольких бессвязных слов, чуть
сохранившихся среди подтеков и пятен.
Второй листок начинался с описания шхуны: "...достигающие местами
значительной глубины. Среди одного такого поля и стоит наша "Св. Мария",
по самый планшир засыпанная снегом. Временами гирлянды инея срываются с
такелажа и с тихим шуршаньем осыпаются вниз. Как видишь, Машенька, с горя
я стал поэтом. Впрочем, у нас есть и настоящий поэт - наш повар Колпаков.
Неунывающая душа! Целыми днями он распевает свою поэму. Вот тебе четыре
строчки на память:

Под флагом матушки России
Мы с капитаном в путь пойдем
И обогнем брега Сибири
Своим красавцем кораблем.

Я пишу и перечитываю свое бесконечное письмо и снова пишу и вижу, что
просто болтаю с тобой, а нужно сказать еще так много важного. Я посылаю с
Климовым пакет на имя начальника Гидрографического управления. Это - мои
наблюдения, письма служебные и отчет, в котором изложена история нашего
дрейфа. Но на всякий случай пишу и тебе о нашем открытии: к северу от
Таймырского полуострова на картах не значится никаких земель. Между тем,
находясь на широте 79°35' между меридианами 86 и 87 к востоку от Гринвича,
мы заметили резкую серебристую полоску, немного выпуклую, идущую от самого
горизонта. Третьего апреля полоска превратилась в матовый щит лунного
цвета, а на следующий день мы увидели очень странные по форме облака,
похожие на туман, окутавший далекие горы. Я убежден, что это - земля. К
сожалению, я не мог оставить корабль в тяжелом положении, чтобы
исследовать ее. Но все впереди. Пока я назвал ее твоим именем, так что на
любой географической карте ты найдешь теперь сердечный привет от
твоего..."
Здесь кончалась оборотная сторона второго листа. Я отложил его и
принялся за третий. Первые строки были размыты. Потом:
"...Горько подумать, что все могло быть совсем иначе. Я знаю, он
будет оправдываться, пожалуй, сумеет убедить тебя, что я один во всем
виноват. Молю тебя об одном: не верь этому человеку! Можно смело сказать,
что всеми нашими неудачами мы обязаны только ему. Достаточно, что из
шестидесяти собак, которых он продал нам в Архангельске, большую часть еще
на Новой Земле пришлось пристрелить. Вот как дорого обошлась нам эта
услуга! Не только я один - вся экспедиция шлет ему проклятия. Мы шли на
риск, мы знали, что идем на риск, но мы не ждали такого удара. Остается
делать все, что в наших силах. Как много я мог бы рассказать тебе о нашем
путешествии! Для Катюшки хватило бы историй на целую зиму. Но какой ценой
приходится расплачиваться, боже мой! Я не хочу, чтобы ты подумала, что
наше положение безнадежно. Но вы все-таки не особенно ждите..."
Как молния в лесу вдруг освещает местность, и тесная картина внезапно
изменяется, и видишь даже листья на дереве, которое минуту назад казалось
не то зверем, не то великаном, так я понял все, читая эти строки. И даже
такие мелочи припомнились мне, которые, казалось, были навсегда забыты.
Я понял лицемерные речи Николая Антоныча о "покойном брате". Я понял
это фальшивое, значительное выражение лица, когда, рассказывая о нем
Николай Антоныч строго сдвигал брови, как будто во всем, что случилось,
были отчасти виноваты и вы. Я понял всю глубину низостями этого человека,
притворявшегося, что он гордится своим благородством. Он не был назван, но
это был он! Я не сомневался в этом.
У меня пересохло в горле от волнения, и я так громко говорил сам с
собой, что тетя Даша испугалась не на шутку.
- Саня, да что с тобой?
- Ничего, тетя Даша. А где еще у вас эти старые письма?
- Да все тут!
- Не может быть! Помните, вы мне когда-то читали это письмо? Оно было
длинное, на восьми страницах, - Не помню, голубчик
Больше я ничего не нашел в пакете - только три страницы из восьми. Но
и этого довольно!
В Катиной записке я переправил "приходи в четыре" на "приходи в три".
Потом на "приходи в два". Но было уже два, и я снова переправил на три.

 
Форум Христинівки. Спілкування онлайн бібліотека Наконечний » Місто Христинівка та район » Христинівка в літературі » Вениамин Каверин. Два капитана
Сторінка 3 з 10«12345910»
Пошук:

Використання матерiалiв сайту "Провінційне містечко Христинівка" дозволяється за умови посилання (для iнтернет-видань - гiперпосилання) на www.khrystynivka.com
Передрук, копiювання або вiдтворення iнформацiї, що мiстить підпис "Олександр Неситов" у будь-якiй формi суворо забороняється. Дозвіл на публікацію даних матеріалів можна отримати звернувшись безпосередньо до автора.
Адміністрація сайту може не розділяти думку авторів публікацій і не несе відповідальності за розміщені матеріали, коментарі користувачів, за достовірність приватних оголошень, привітань та реклами.
Copyright "Провінційне містечко" © 2009-2016