Вениамин Каверин. Два капитана - Сторінка 10 - Форум Христинівки. Спілкування онлайн бібліотека Наконечний
Середа, 07.12.2016
Вітаю Вас Гість | RSS
На наш сайт можна потрапити за зручними адресами: http://kh.ck.ua та http://promisto.net

Провінційне містечко Христинівка - вільний, незалежний, незаангажований сайт. Всі надіслані матеріали публікуються без будь-якої цензури та редагування, звісно ж, якщо вони не суперечать діючому законодавству, нормам моралі та правилам сайту --- Хочеш, щоб твої конкуренти вночі не могли заснути? Замов рекламу в газеті "Христинівська сорока" м. Христинівка, вул. Гагаріна (біля міського телевізора, приміщення НАСК "Оранта") тел.: 063-810-54-36, 096-037-77-88, 098-888-54-56, 095-624-40-40
[ Нові повідомлення · Учасники · Правила форуму · Пошук · RSS ]
Сторінка 10 з 10«128910
Форум Христинівки. Спілкування онлайн бібліотека Наконечний » Місто Христинівка та район » Христинівка в літературі » Вениамин Каверин. Два капитана
Вениамин Каверин. Два капитана
АдмінДата: Четвер, 20.05.2010, 00:50 | Повідомлення # 136
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава двадцатая
ТЕНЬ

- Это началось давно, еще в школе, - продолжал Ромашов. - Я должен
был просиживать ночи, чтобы ответить урок так же свободно, как ты. Мне
хотелось не думать о деньгах, потому что я видел, что деньги нисколько не
занимают тебя. Я мечтал стать таким, как ты, стать тобою, и мучился,
потому что всегда и во всем ты был выше и сильнее, чем я.
Трясущимися пальцами он вынул из стеклянной коробочки, стоявшей на
столе, папиросу и стал искать огонь. Я чиркнул зажигалкой. Он прикурил,
затянулся и бросил.
- Случалось, что я встречал тебя на улицах, - прячась в подъездах, я
шел за тобою, как тень. Я сидел в театре за твоею спиной, и кажемся, боже
мой, чем же отличался я от тебя? Но я знал, что вижу другое на сцене,
потому что на все смотрел другими глазами, чем ты. Да, не только Катя была
нашим спором. Все, что я чувствовал, всегда и везде боролось с тем, что
чувствовал ты. Вот почему я знаю все о тебе: ты работал в
сельскохозяйственной авиации на Волге, потом на Дальнем Востоке. Ты снова
стал проситься на Север - тебе отказали. Тогда ты поехал в Испанию -
господи, это было так, как будто все, над чем я трудился долгие годы,
неожиданно совершилось само. Но ты вернулся, - с отвращением закричал
Ромашов, - и с тех пор все пошло хорошо у тебя. Ты поехал с Катей в Энск,
- видишь, я знаю все и даже то, что ты давно забыл. Ты мог забыть, потому
что был счастлив, а я - нет, потому что несчастен.
Он судорожно вздохнул и закрыл глаза. Потом открыл, и что-то очень
трезвое, острое, бесконечно далекое от этих страстных признаний мелькнуло
в его быстром взгляде. Я молча слушал его.
- Да, я хотел разлучить вас, потому что эта любовь всю жизнь была
твоим удивительным счастьем. Я умирал от зависти, думая, что ты любишь
просто потому, что любишь, а я - еще и потому, что хочу отнять ее у тебя.
Быть может, это смешно, что с тобой я говорю о любви! Но кончился спор, я
проиграл, и что теперь для меня это унижение в сравнении с тем, что ты жив
и здоров и что судьба снова обманула меня!
Телефонный звонок послышался в передней. Вышимирский сказал:
- Да, пришел. Откуда говорят?
Но почему-то не позвал Ромашова.
- И вот началась война. Я сам пошел. У меня была броня, но я
отказался. Убьют - и прекрасно! Но втайне я надеялся - ты погибнешь, ты!
Под Винницей я лежал в сарае, когда один летчик вошел и остановился в
дверях, читая газету, "Вот это ребята! - сказал он. Жаль, что сгорели". -
"Кто?" - "Капитан Григорьев с экипажем". Я прочел заметку тысячу раз, я
выучил ее наизусть. Через несколько дней я встретил тебя в эшелоне.
Это было очень странно - то, что он как бы искал у меня же сочувствия
в том, что, вопреки его надеждам, я оказался жив. Но он был так увлечен,
что не замечал нелепости своего положения.
- Ты знаешь, что было потом. Бред, о котором мне совестно вспомнить!
Еще в поезде меня поразило, что ты как бы не думал о Кате. Я видел, что
эта грязь и бестолочь терзают тебя, но все это было твоим, ты отдал бы
жизнь, чтобы не было этого отступления. А для меня это значило лишь, что
ты снова оказался выше и сильнее меня.
Он замолчал. Как будто и не было никогда на свете осиновой рощи, кучи
мокрых листьев и поленницы, которая помешала мне размахнуться, как будто я
не лежал, опершись руками о землю и стараясь не крикнуть ему: "Вернись,
Ромашов!" - так он сидел передо мною, представительный господин в легком
сером костюме. У меня даже руки заныли - так захотелось ударить его
пистолетом.
- Да, это глубокая мысль, - сказал я, - кстати, подпиши, пожалуйста,
эту бумагу.
Пока он каялся, я писал "показание", то есть краткую историю провала
поисковой партии. Это было мукой для меня, я не умею писать канцелярских
бумаг. Но "показание М.В.Ромашова", кажется, удалось, может быть потому,
что я так и писал: "Подло обманув руководство Главсевморпути" и так
далее...
Ромашов быстро прочитал бумагу.
- Хорошо, - пробормотал он, - но прежде я должен объяснить тебе...
- Ты сперва подпиши, а потом объяснишь.
- Но ты не знаешь...
- Подписывай, подлец! - сказал, я таким голосом, что он отодвинулся с
ужасом и как-то медленно, словно нехотя, застучал зубами.
- Пожалуйста.
Он подписал и злобно бросил перо.
- Ты должен благодарить меня, а ты хочешь сыграть на моей
откровенности. Ладно!
- Да, хочу сыграть.
Он посмотрел на меня и, должно быть, вот когда от всей души пожалел,
что не прикончил меня в осиновой роще!
- Я вернулся в Москву, - продолжал он, - и сразу же стал хлопотать,
чтобы меня перевели в Ленинград. Я ехал через Ладожское, немцы топили
суда, но я добрался - и вовремя. Слава богу, слава богу, - добавил он
торопливо, - еще день, много два, и мне досталось бы лишь похоронить ее.
Возможно, что это была правда. Еще, когда Вышимирский сказал, что
Ромашов был в Ленинграде, я вспомнил рыжего майора, о котором рассказывали
дворничиха и дети. "Она рыжего отрыла, у него хлеб был. Большой мешок, сам
нес, мне не давал". Но другое волновало меня. Ромашов мог уверить Катю,
что я погиб - разумеется, в бою, а не в осиновой роще.
- И вот Ленинград. Ты не представляешь, что это было. Я получал
триста грамм и половину приносил Кате. В конце декабря мне удалось достать
немного глюкозы, я искусал себе пальцы, пока нес ее Кате. Я свалился подле
ее постели, она сказала: "Миша!" Но у меня не было силы подняться. Я спас
ее, - мрачно повторил он, как будто страшная мысль, что я могу не
поверить, снова поразила его, - и если сам не погиб, то лишь потому, что
твердо знал, что нужен ей и тебе.
- И мне?
- Да, и тебе. Сковородников написал ей, что ты убит, она была
полумертвая от горя, когда я приехал. И ты бы видел, что с нею сталось,
когда я сказал, что видел тебя! Я понял в эту минуту, что жалок, - полным
голосом сказал Ромашов, так громко, что в передней послышался даже
какой-то стук, точно Вышимирский свалился со стула, - жалок перед этой
любовью. И горько, мучительно раскаялся я в эту минуту, что хотел убить
тебя. Это был ложный шаг. Твоя смерть не принесла бы мне счастья.
- Все?
- Да, все. В январе меня командировали в Хвойную, я отлучился на две
недели, привез мясо, но квартира была уже пуста. Варя Трофимова, наверно
ты знаешь ее, отправила Катю самолетом.
- Куда?
- В Вологду, я выяснил точно. А потом в Ярославль.
- Кого ты запросил в Ярославле?
- Эвакопункт, у меня знакомый начальник.
- И получил ответ?
- Да. Но там только написано, что она прошла через эвакопункт и
отправлена в больницу для ленинградцев.
- Покажи-ка.
Он нашел в столе и подал письмо. "Станция Всполье, - прочитал я. - В
ответ на ваш запрос..."
- А почему Всполье?
- Там эвакопункт, это в двух километрах от Ярославля.
- Теперь все?
- Все.
- Так слушай же меня, - стараясь не волноваться, сказал я Ромашову. -
Я не могу прощать или не прощать тебя, что бы ты ни сделал для Кати. Это
уже не наш личный спор, после того, что ты сделал со мной. Не со мной
спорил ты, когда хотел добить меня, тяжело раненного, обокрал и бросил в
лесу одного. Это - воинское преступление. Ты его совершил, и тебя, прежде
всего, будут судить как подлеца, который нарушил присягу.
Я взглянул ему прямо в глаза - и поразился. Он не слушал меня. Кто-то
поднимался по лестнице, двое или трое, стук шагов гулко отдавался в
лестничной клетке. Ромашов беспокойно оглянулся, привстал. Постучали,
потом позвонили.
- Открыть? - спросил за стеной Вышимирский.
- Нет! - крикнул Ромашов. - Спросите, кто, - как бы опомнясь, добавил
он негромко и прошелся по комнате легким, почти танцующим шагом.
- Кто там?
- Откройте, из домоуправления.
Ромашов вздохнул сквозь сжатые зубы.
- Скажите, что меня нет дома.
- Я не знал. Тут звонили, и я сообщил, что вы дома.
- Конечно, дома, - сказал я громко.
Ромашов бросился на меня, схватил за руки. Я оттолкнул его. Он
завизжал, потом пошел за мною в переднюю и встал, как прежде, между стеною
и шкафом.
- Одну минуту, - сказал я, - сейчас открою.
Вошли двое - пожилой мужчина, очевидно управдом, судя по угрюмому,
хозяйскому выражению лица, и тот молодой, с медленными движениями, в
хорошенькой кепке, которого я видел в домоуправлении. Сперва молодой
посмотрел на меня, потом, не торопясь, - на Ромашова.
- Гражданин Ромашов?
- Да.
Вышимирский лязгнул зубами так громко, что все обернулись.
- Оружие?
- Не имеется, - отвечал Ромашов почти хладнокровно. Только какая-то
жилка билась на его неподвижном лице.
- Ну что же, соберите вещи. Немного: смену белья. Управдом, пройдите
с арестованным. Товарищ капитан, прошу вас предъявить документы...
- Николай Иванович, это чушь, ерунда! - громко сказал Ромашов
откуда-то из второй комнаты, где он собирал в заплечный мешок свои вещи. -
Я вернусь через несколько дней. Все та же глупая история с требухой.
Помните, я рассказывал вам - требуха из Хвойной.
Вышимирский снова лязгнул. По всему было видно, что он никогда не
слыхал ни о какой требухе.
- Саня, я надеюсь, что ты найдешь ее в Ярославле, - еще громче сказал
Ромашов, - передай ей...
Я видел из передней, как он уронил мешок и немного постоял с
закрытыми глазами.
- Ладно, ничего, - пробормотал он.
- Виноват, не найдется ли у вас стакана воды? сказал Вышимирскому
человек в хорошенькой кепке.
Вышимирский подал. Теперь все стояли в передней - Ромашов с мешком за
спиной, управдом, который так и не сказал ни слова, растерянный
Вышимирский с пустым стаканом в руке. Минуту все молчали. Потом агент
толкнул дверь.
- До свидания, простите за беспокойство.
И вежливо пригласил Ромашова пройти.
Вероятно, если бы у меня было время, я бы постарался найти глубокий
смысл в том, что судьба, явившись на квартиру Ромашова в лице
представителя московской милиции, так решительно помешала закончить наш
разговор. Но поезд в Ярославль отходил в 20.20, а мне еще нужно было:
а) явиться к Слепушкину, и не только явиться, но оформиться, что
могло занять часа полтора;
б) зайти в наградной отдел - еще в М-ове я получил известие, что мой
второй орден Красного Знамени утвержден и я могу получить в наркомате
документ;
в) достать что-нибудь на дорогу: почти все, что я привез из М-ова, я
оставил одному балтийскому летчику однополчанину в Ленинграде;
г) достать билет, что, впрочем, мало беспокоило меня, потому что я
уехал бы и без билета.
Кроме того, мне еще нужно было написать о Ромашове военному
прокурору.
Все это казалось мне совершенно необходимым, то есть моя жизнь в
оставшиеся до поезда четыре или пять часов должна была состоять именно из
этих забот. А на самом деле мне нужно было просто вернуться к Вале Жукову,
от которого я был в пяти минутах ходьбы, и тогда - кто знает? - у меня,
может быть, нашлось бы время даже и для того, чтобы подумать над той
смесью правды и лжи, которой пытался оправдаться передо мною Ромашов.
Я даже постоял на Арбатской площади: "Не заглянуть ли хоть на две
минуты к Вале?" Но вместо Вали я зашел в парикмахерскую - нужно было
побриться и сменить воротничок, прежде чем являться в Гидрографическое
управление, где один контр-адмирал намеревался представить меня другому.
Ровно в 17 часов я пришел к Слепушкину, а в 18 был уже зачислен в
кадры ГУ с откомандированием на Крайний Север, в распоряжение Р. Два или
три года тому назад за этими скупыми канцелярскими словами открылась бы
передо мною далекая дикая линия сопок, освещенная робким солнцем первого
полярного дня, а теперь, полный забот и волнений, я машинально сунул
удостоверение в карман и, думая о том, что напрасно не попросил Р.
снестись с Ярославлем по военному телеграфу, вышел из управления.
Не буду рассказывать о том, как я потерял полтора часа в наградном
отделе, и т.д. Но об этой, последней в Москве, памятной встрече я должен
рассказать.
Очень усталый, с заплечным мешком в одной руке, с чемоданом в другой,
на станции "Охотный ряд" я спустился в метро. Служебный день кончился, и
хотя летом 1942 года в метро было еще просторно, перед эскалатором стояла
толпа. Движущаяся лента поднималась навстречу, я всматривался в лица
москвичей, вдруг подумав, что за весь этот хлопотливый, утомительный день
так и не увидел Москвы. Издалека приметил я грузного человека в толстой
кепке, в пальто с широкими квадратными плечами, который не поднимался, а
плыл, вырастал, снисходительно дожидаясь, когда доставит его наверх эта
шумная машина.
Это был Николай Антоныч.
Узнал ли он меня? Едва ли. Но если и узнал - что было ему до
какого-то маленького капитана в потертом кителе, с некрасивым мешком, из
которого торчала горбушка хлеба?
Равнодушно скользнул он по моему лицу сонными и властными глазами.

 
АдмінДата: Неділя, 06.06.2010, 23:44 | Повідомлення # 137
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ
НАЙТИ И НЕ СДАВАТЬСЯ

Глава первая
ЖЕНА

Точно сиянием светящейся бомбы озарен ночной, незнакомый вокзал на
Всполье, полный забот, трудов и волнений войны. Чего не увидишь в этом
ярком, неестественном свете! Старший собирает команду, ругаясь, и люди
строятся, не выспавшиеся, хмурые, - война! На платформе в ларьке выдают
довольствие по командировкам, по аттестату, и бережно берут черный хлеб
солдатские руки, - война! Девочка лет пяти потерялась, отстала от эшелона,
и уже по радио зовут ее мать - зовут и не могут дозваться, - война! Моряк
с мешком в одной руке, с чемоданом в другой слезает с московского поезда,
спрашивает, где эвакопункт, и становится в очередь к начальнику в
маленькой грязной комнате, битком набитой сидящим, стоящим и спящим
народом, - война!
Все вижу я и все помню. Но медленно среди света и тени находит дорогу
сознание, над которым зажглась и повисла гигантская светящаяся бомба
войны.
Я вижу себя шагающим в город вдоль ночных, по-летнему тихих полей.
Прожектора бродят в покорном, мерцающем покорными звездами небе, Вот и
город - на каждой улице меня останавливает и проверяет документы
комендантский патруль. Вот и больница для ленинградцев - дежурная сестра
обстоятельно объясняет мне, что прошло уже три месяца, как в больнице нет
ни одного ленинградца.
- Канцелярия откроется в девять часов, - говорит она, - а сейчас
половина четвертого ночи.
Я ложусь на клеенчатый низкий диван. Я сплю и не сплю. Где моя Катя?
Наутро главный врач ведет меня в свой кабинет белый стол, матовые
окна, низкая белая кушетка, покрытая свежей простыней. Далекое
воспоминание охватывает меня - семнадцатилетний мальчик, я сижу в приемном
покое, я там, за приоткрытой дверью, на низкой белой кушетке лежит Марья
Васильевны с белым, точно вырезанным из кости лицом.
- Имя, отчество, фамилия, возраст? - спрашивает главный врач.
Я называю имя, отчество, фамилию, возраст, и, завязывая халат, входит
сестра, которой он поручает найти Катину карточку и историю болезни.
Мы курим и разговариваем, разговариваем и курим. Тысяча английских
самолетов вновь атаковала Бремен. Что в Москве - правда ли, что подняли
хлебную норму? Теперь, когда между нами, США и Англией подписано
соглашение, не думаю ли я, что скоро откроется второй фронт?
А в соседней комнате сестра перебирает карточки. Карточка - смерть,
карточка - жизнь.
Звонит телефон, и главный врач долго ругает завхоза. Я молчу.
Насколько все-таки легче молча ждать, что принесет мне сестра - Катину
смерть или жизнь!
И сестра возвращается, наконец. Еще доругивая завхоза, главный врач
берет карточку в маленькие, почти детские руки.
- Ну что ж, все в порядке, - говорит он - Состояние приличное.
Выписалась в марте месяце сорок второго года.
Наверно, я бледнею немного больше, чем полагается в подобных случаях,
потому что он встает, обходит стол и, положив руку на мое плечо,
повторяет:
- Состояние приличное. Выписалась в марте месяце сорок второго гола.
И от души смеется, когда я прихожу в отчаяние, узнав, что в феврале у
Кати было всего сорок два процента гемоглобина.
Уехала с лагерем в Новосибирск, теперь это совершенно ясно. Хорошо бы
в самый город... Нет! Лагерь расположился в каком-то колхозе, в двухстах
километрах от Новосибирска.
В Ярославском облисполкоме я записываю точный адрес: станция
Верхне-Ядомская, село Большие Лубни, Щукинского района, Щукинского
сельсовета, и так далее - из двадцати пяти слов телеграммы Катин адрес
занимает семнадцать. Я прибавляю к нему свой - и для того, чтобы выразить
все, что я чувствую и думаю, остается четыре слова.
Кроме этой телеграммы, я отправляю из Ярославля еще три: в Энск тете
Даше с извещением, что Катя жива и я вскоре надеюсь ее увидеть. В Москву
Вале Жукову о том, что я не нашел Катю и что она, очевидно, выехала с
лагерем в Новосибирск. В Москву же Слепушкину с просьбой разрешить мне
дальнейшие розыски жены, как это было условленно в личном разговоре.
К сожалению, мне не удалось достать отдельный номер, а так хотелось
остаться одному, отдохнуть и подумать! Впрочем, мой сосед, пожилой
пехотный майор, без сомнения, нуждался в отдыхе не меньше, чем я, потому
что в восемь часов вечера уже завалился спать, и ничто не могло разбудить
его - ни скрип койки, на которой всю ночь я ворочался с боку на бок, ни
то, что дежурная по коридору дважды приходила проверять затемнение.
Ночью он проснулся, чтобы покурить, и долго молча сидел, поджав под
себя ноги, как турок. Я тоже закурил. Ничего я не знал о нем, он ничего
обо мне - но мы молчали и думали об одном, глядя на красные огоньки наших
папирос в темноте. Война соединила нас, двух незнакомых мужчин, в этом
номере, и то, о чем мы думали, было войной. Накануне, после двухсот
пятидесяти дней обороны, наши части оставили Севастополь.
Сосед докурил и уснул, я тоже. Но, должно быть, ненадолго, потому что
в коридоре кто-то громко сказал.
- Половина второго.
Севастополь представился мне - не тот суровый, раскаленно-пыльный,
как бы рванувшийся навстречу своей великой доле, который я видел в
сентябре сорок первого года, а прежний, полный смеха и молодых голосов. По
воскресеньям мы с Катей приезжали в Севастополь; катера стояли у причалов,
на Историческом бульваре, так далеко, как только видит глаз, моряки гуляли
с девушками в белых платьях и газовых шарфах. Мы любили смешную игру,
которую придумала Катя: как будто она - моя девушка, мы только что
познакомились и теперь, так же как эти ребята, должны назначать свиданья,
писать письма и называть друг друга на "вы". Как прекрасно все было тогда!
Я вставал в пять часов, а Катя уже готовила завтрак - легкий, когда я шел
на высокий полет. Потом был жаркий, интересный день, и не только потому,
что были интересные полеты, а потому, что я знал, что впереди еще "наше
время", когда мы будем купаться в черной, опрокинувшей небо воде и маяк на
Хараксе будет медленно загораться и гаснуть.
Наверно, это было очень трудно - быть моей женой. Но Катя говорила,
что ей было трудно, только когда она не знала, где я и что со мной.
И с необычайной ясностью вспомнилась мне наша единственная за всю
жизнь ссора. Это было в Ленинграде, в 1936 году, когда поисковая партия
была решена и со дня на день мы должны были ехать на Север. Не прошло и
месяца, как скончалась, оставив маленького сына, моя сестра Саня, мы
волновались, не знали, как оставить ребенка, и решились наконец, когда
покойная Розалия Наумовна нашла "научную няню". Решились и собрались - и
вдруг Петенька захворал.
...Бледная, расстроенная, Катя сидела над бельевой корзиной, в
которой лежал, раскинувшись, больной ребенок, и горько заплакала, едва я
вошел. Я обнял ее.
- Да что с тобой, полно же, - говорил я и гладил ее по мокрой щеке. -
Ты поедешь. Ты догонишь нас в Архангельске, вот и все.
Что еще я мог ей сказать? В Архангельске поисковая партия должна была
провести не более суток.
- О, как мне не хочется снова расставаться с тобой!
- Еще все устроится.
- Ничего не устроится. Всю зиму я хлопотала, чтобы экспедиция
состоялась. Я сделала все, чтобы ты уехал, и вот теперь ты уедешь, и я
даже не буду знать, где ты и что с тобой.
- Катя! Катя!
- Не нужно мне ничего. Не нужно этой экспедиции, все равно ты ничего
не найдешь. Господи, неужели не стою я этого счастья, о котором другие
женщины даже и не думают никогда! Да мало ли что может случиться с тобой!
Она видела, что я начинаю сердиться. Но она была в отчаянии, у нее
сердце томилось, она вставала и начинала ходить, крепко прижимая руки к
груди.
- Я знаю, ты не хотел, чтобы я ехала с тобой! Вот скажи, что это
неправда.
- Ну, полно!
- Хорошо, - сказала она с тем спокойным отчаянием, которого, кажется,
испугалась сама, - кончим этот спор. Я еду. Ты не хочешь, я знаю, потому
что не любишь меня...
Мы говорили до утра. На другой день Петеньке стало лучше, а еще через
день он был совершенно здоров.
Это был первый и последний разговор о том, что всю жизнь мучило и
волновало ее. Ей было тяжело, когда она думала, что никогда не проникнет в
тот мир, ради которого я так часто забывал о ней, покидал ее! И еще
тяжелее, когда она старалась не думать об этом.
Что же нужно было переломить в душе, чтобы проводить меня, как она
проводила меня в Испанию? Когда в Сарабузе я впервые повел в ночной полет
свою эскадрилью, от жены своего штурмана я случайно узнал, что Катя не
спала всю ночь, дожидаясь меня.
Где же ты, Катя? У нас одна жизнь, одна любовь - приди ко мне, Катя!
Впереди еще много трудов и забот, война еще только что началась. Не
покидай меня. Катя! Я знаю, тебе было трудно со мной, ты очень боялась за
меня, всю жизнь мы встречались под чужой крышей, а разве я не понимаю, как
нужен, как важен для женщины дом? Может быть, я мало любил тебя, мало
думал о тебе... Прости меня, Катя!
...Не знаю, наяву или во сне я умолял ее не покидать меня, хоть
присниться, не верить тому, что я никогда не вернусь!

 
АдмінДата: Неділя, 06.06.2010, 23:45 | Повідомлення # 138
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава вторая
ЕЩЕ НИЧЕГО НЕ КОНЧИЛОСЬ

Не знаю, было ли часа четыре ночи, когда, открыв глаза, я увидел над
собой бледное, сонное лицо дежурной по коридору.
- Вы Григорьев?
- Да.
- Телеграмма. Надо расписаться. Зайдите, товарищ, - сказала она, и,
осторожно стуча сапогами, красноармеец вошел и остановился у порога. - С
военного телеграфа.
Я расписался и вскрыл телеграмму. "Немедленно выезжайте Архангельск
прибытие сообщите Лопатин".
Разумеется, телеграмма была из ГУ. Но почему не Слепушкин, с которым
я договорился о дальнейших розысках Кати, если не найду ее в Ярославле,
ответил мне, я какой-то Лопатин? Почему немедленно? Почему в Архангельск?
Правда, для любых гидрологических работ по Северному морскому пути
основной базой оставался Архангельск. Но разве Р. не говорил, что мы
встретимся в Полярном, где его планы должен был утвердить командующий
Северным флотом?
Все это разъяснилось - и очень скоро. Но тогда, в Ярославле, в
маленьком, грязном номере гостиницы, приподняв синюю бумажную штору, я
читал и перечитывал телеграмму, и досадное чувство запутанности,
неясности, которое чем-то грозило Кате и отнимало у меня надежду вскоре
увидеть ее, - это чувство все больше волновало меня.
Так ничего и не придумав, я вновь отправился на телеграф, и в село
Большие Лубни, Щукинского района, Щукинского сельсовета и т.д. полетела
еще одна, на этот раз срочная телеграмма. Накануне я послал простую,
потому что у меня было только семьсот рублей, а путь предстоял далекий.
Теперь мне предстоял недалекий путь - только тысяча километров на
север от Кати...
С той минуты, как в М-ове я занял место в пассажирской кабине, прошло
всего восемь дней. Но так много увидел я за эти восемь дней, что душа как
бы отказалась принять все впечатления и согласилась лишь на те, которые
были связаны с моей судьбой. Более полугода я видел одно и то же: стены
госпитальной палаты - и за ними чужой уральский город на берегу Камы. Но
вот он остался бог весть где, пропал, потонул в сизой дымке, как не был, а
навстречу мне полетели моментальные снимки Ленинграда, Москвы, Ярославля.
Я сказал моментальные. Но это были как бы запечатленные навек моментальные
снимки. И равно вечен был суровый, требовательный Ленинград с его забитыми
окнами-веками, под которыми таилась небывалая воля, и ночной вокзал на
Всполье с его бессонницей, усталостью и грязью войны...
Вот что я узнал, явившись прямо с поезда в штаб Беломорской военной
флотилии; Лопатин, которого я ругал всю дорогу, оказался начальником
отдела кадров Гидрографического управления - лишь теперь я припомнил, что
в наркомате слышал эту фамилию. Никакой путаницы не было в его телеграмме.
Со времени моего отъезда из Москвы на Крайнем Севере произошли события,
которые заставили контр-адмирала Р. немедленно вылететь к месту
назначения. В Полярном ни ему, ни мне уже нечего было делать, потому что
командующий флотом, инспектируя базы, сам выехал в Архангельск. Свидание
его с Р. состоялось третьего дня. Очевидно, план "интереснейшей штуки" был
утвержден, потому что немедленно после этого свидания Р. вылетел на
Диксон. Без сомнения, он очень торопился или мог обойтись без меня, иначе
на мой счет в штабе флотилии были бы оставлены указания...
- Вы опоздали, капитан, - сказал мне начальник отдела кадров,
добродушный седой человек, с усами и подусниками, похожий на старого
матроса времен первой севастопольской обороны. - Ума не приложу, что
теперь с вами делать. Вдогонку посылать не станем.
И он приказал мне явиться через несколько дней...
Но как изменился Архангельск, как, оставшись самим собою, он стал
удивительно не похож на себя!
Американские матросы бродили по улицам, в шапочках с помпонами, в
клешах, в шерстяных рубашках, обтягивающих талию и свободно выпущенных на
штаны. Англичане; с начальными буквами HMS (его величества корабль) на
бескозырке, держались немного строже, но и у них был беспечный вид,
совершенно отличавший их от наших моряков и казавшийся мне странным. Негры
встречались на каждом шагу, черные и оливково-черные, должно быть, мулаты.
Китайцы стирали рубахи в Северной Двине, прямо под набережной, и, громко
болтая на своем гортанно-глухом языке, растягивали их под солнцем между
большими камнями.
А Двина, такая просторная, русская, что другой такой, казалось, и не
могло быть на свете, свободно раскинувшись, вела вперед свои полные воды.
Как ножом отваливая сверкающую волну, проходили катера все на ту сторону,
к торговому порту...
Не иностранцы, на которых я смотрел с острым, но поверхностным
любопытством, занимали меня в эти дни. Это был город Седова, Пахтусова. На
кладбище в Соломбале я долго стоял у могилы "корпуса штурманов поручика и
кавалера Петра Кузьмича Пахтусова, скончавшегося 36 лет от роду от
понесенных в походах трудов и огорчений". Отсюда капитан Татаринов повел в
далекий путь свою белую шхуну. Здесь умер в городской больнице штурман
Климов, единственный участник экспедиции, добравшийся до Большой Земли. В
местном музее экспедиции "Св. Марии" был посвящен целый отдел, и среди
знакомых экспонатов я нашел интересные, новые для меня воспоминания
художника П., друга Седова, о том, как штурман Климов был найден на мысе
Флора.
С утра, написав очередное письмо в село Большие Лубни и не зная, чем
еще заняться, я спускался вниз к Кузнечихе. Острый запах соснового бора
стоял над рекой, мост был разведен, маленький пароходик, огибая
бесконечные плоты, возил народ к пристани от пролета. Куда ни взглянешь,
везде было дерево и дерево - узкие деревянные мостки вдоль приземистых
николаевских зданий, в которых были разбиты теперь госпитали и школы,
деревянные мостовые, а на берегах целые фантастические здания из штабелей
свеже распиленных досок. Это была Соломбала, и я нашел дом, в котором жил
капитан Татаринов летом 1913 года, когда снаряжалась "Св. Мария".
Он спускался с крыльца этого маленького бревенчатого дома и шел через
садик - широкоплечий, высокий, в белом кителе, с усами, по-старинному
загнутыми вверх. Упрямо наклонив голову, он слушал какого-нибудь купца
Демидова, который требовал у него денег за солонину или "приготовление
готового платья". А там, в торговом порту, среди тяжелых грузовых
пароходов с боковыми колесами была чуть видна тонкая и стройная шхуна -
слишком тонкая и стройная, чтобы пройти из Архангельска во Владивосток
вдоль берегов Сибири.
Одно незначительное, но важное для меня событие странным образом
оживило эти туманные картины.
...Накануне пришел конвой, и я поехал в порт Б. посмотреть, как
разгружают иностранные суда.
Ого, как вырос, каким просторно-прочно-солидным стал этот старинный
порт! Должно быть, километра два прошел я вдоль причалов, а все еще не
было конца подъемным кранам, складывающим в высокие прямоугольные штабеля
военные и невоенные грузы. И порт еще достраивали, удлиняли. Я дошел до
конца и остановился, чтобы одним взглядом окинуть плавно заворачивающую,
как бы откинувшуюся назад линию - панораму причалов. И вот именно в эту
минуту маленький пароходик, энергично пыхтя, обогнул большое американское
судно с "харрикейном" на носу и стал подходить к причалу. Я взглянул на
его название: "Лебедин", и, помнится, подумал, что это красивое имя стало,
очевидно, традиционным в северных водах. Так звался пароход, на котором
друзья и родные Татаринова подошли к его шхуне, чтобы в последний раз
обнять капитана и пожелать ему "счастливого плавания и достижений".
Возможно ли, что это тот самый "Лебедин", который в одной статье был
назван "первым русским ледоколом"? Конечно, нет!
Матрос катил по сходням бочку с горючим, я попросил его позвать
капитана, и минуту спустя румяный парень лет двадцати пяти, в простой
синей спецовке, вышел на палубу, вытирая тряпкой черные от масла руки.
- Товарищ капитан, у меня к вам исторический вопрос, - сказал я. - Вы
случайно не знаете, до революции ваш буксир тоже звался "Лебедином"?
- Да.
- Когда он спущен?
- В 1907 году.
- И всегда ходил под этим названием?
- Всегда.
Я объяснил ему, в чем дело, и он со спокойной гордостью оглядел свое
судно, точно никогда и не сомневался, что оно займет свае место в истории
русского флота. Быть может, это покажется немного смешным, но встреча с
"Лебедином" обрадовала и необычайно оживила меня. Я прочел жизнь капитана
Татаринова, но последняя ее страница осталась закрытой.
"Еще ничего не кончилось, - как будто сказал мне этот старый буксир с
таким румяным, молодым капитаном. - Кто знает, может быть, придет время,
когда тебе удастся открыть и прочитать, эту страницу".
Явившись в третий раз к начальнику отдела кадров, я попросил его
послать меня в полк или, если это невозможно, направить в распоряжение
командования ВВС Северного флота.
Без сомнения, он был уже в курсе моих личных и служебных дел, потому
что, помолчав, спросил с добродушно-одобрительным видом:
- А здоровье?
Я отвечал, что здоровье в полном порядке. Это была правда или почти
правда - на Севере я всегда чувствовал себя лучше, чем на юге, западе и
востоке.
- Ладно, чем в такое время болтаться без дела, пускай найдут
применение, - неопределенно, но вполне разумно сказал начальник отдела
кадров.
Конечно, он имел в виду применение на земле. "Черта с два, буду
летать", - немедленно подумал я, глядя на его старую, но крепкую руку,
которая вывела и дважды подчеркнула мою фамилию на перекидном
блокноте-календаре.

 
АдмінДата: Неділя, 06.06.2010, 23:49 | Повідомлення # 139
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава третья
СВОБОДНАЯ ОХОТА

Все превосходно - капитан является в полк, командир полка
представляет его товарищам, экипажу. Этот задумчивый, равнодушный
штурман-латыш с трубкой, в широких штанах, заменит ли он дорогого
погибшего Лури?
Среди летчиков капитан находит своих бывших учеников еще по
Балашовской школе. Он живет в новом рубленом доме, стены которого еще
пахнут смолой, в просторной комнате, вместе со своим экипажем, и вид из
окна напоминает ему молодость в маленьком городе за Полярным кругом.
С изумлением он убеждается в том, что многие летчики знают его и даже
считают несправедливым (разумеется, без малейших оснований), что у него
только два ордена, а не четыре. Итак, все прекрасно. Но на деле все далеко
не так прекрасно, как это кажется с первого взгляда. На деле капитан не
спит по ночам, читая и перечитывая письмо из села Большие Лубни, в котором
какой-то директор Перышкин сообщает ему, что Катерина Ивановна
Григорьева-Татаринова, насколько ему известно, выехала из лагеря еще в мае
месяце, то есть "до отъезда такового в Новосибирскую область", причем о
бабушке и маленьком Пете директор Перышкин почему-то не упоминает ни
слова.
На деле полк, в который командующий ВВС направил капитана, -
торпедно-бомбардировочный; следовательно, капитан должен изучить новую
специальность.
На деле он глубоко потрясен, потому что в первом же полете
убеждается, что совершенно отвык от Севера, так отвык, что забыл даже
"чувство земли", которое здесь всегда было немного другим.
Но все это еще не беда. Все придет в свое время. Все можно исправить,
кроме непоправимого, которое приходит не спрашиваясь и от которого никуда
не уйдешь.
Я не стану особенно много рассказывать о воздушной войне на Севере,
хотя это очень интересно, потому что нигде не проявились с таким блеском
качества русского летчика, как на Севере, где ко всем трудностям и
опасностям полета и боя часто присоединяется плохая погода и где в течение
полугода стоит полярная ночь. Один британский офицер при мне сказал:
"Здесь могут летать только русские". Конечно, это было лестное
преувеличение, но мы вполне заслужили его.
Сама обстановка боя на Севере тоже была куда сложнее, чем на других
воздушных театрах войны. Немецкие транспорты обычно шли почти вплотную к
высоким берегам - так близко, как только позволяла приглубость. Топить их
было трудно - не только потому, что вообще очень трудно топить транспорты,
а потому, что выйти на транспорт из-под высокого берега невозможно или
почти невозможно. Мы не могли пользоваться почти половиной всех румбов
(180°), а попробуйте-ка без этой половины атаковать корабль, над которым
нужно пройти как можно ниже, чтобы торпеда, сброшенная в воду, вернее
попала в цель! При этом корабль не ждет, разумеется, когда его утопят, а
вместе с конвоем открывает огонь из всех своих зениток, пулеметов и орудий
главного калибра. Сжав зубы, не узнавая себя в азарте боя, лезешь ты в
этот шумный разноцветный ад!
Вероятно, если бы час за часом, день за днем рассказать, как мы жили
на Н., получилась бы однообразная картина. Полеты и разборы полетов.
Ученье, то есть те же полеты. Обеды в длинном деревянном бараке и за
столом - разговор о полетах. По вечерам - офицерский клуб, открывшийся при
мне, которым в особенности увлекалась молодежь, с завидной легкостью
переходившая от смертельной опасности торпедной атаки к танцам и болтовне
с девушками. Девушкам - младшим офицерам - разрешалось в штатском платье
являться на эти вечера.
Быть может, именно эти переходы, как ничто другое, отражали не
простоту или мнимое однообразие, а, напротив, необычайность, почти
фантастичность, которой на самом деле была полна наша жизнь. Лететь в
темноте под крутящимся снегом, лететь над морем на пробитом, как решето,
самолете, после боя, который еще звенит в остывающем теле, и через два
часа явиться в светлые нарядные комнаты офицерского клуба, пить вино и
болтать о пустяках - как же нужно было относиться к смерти, чтобы не
замечать этого контраста или, по меньшей мере, не думать о нем? Впрочем, и
я думал о нем только в первые дни.
Выше я упомянул, что в особенности молодежь увлекалась клубом. Но
почти весь полк состоял из молодых людей - только трем или четырем
"старикам", вроде меня, было за тридцать. Герой Советского Союза, которого
все называли просто Петей, потому что иначе и нельзя было назвать этого
румяного горбоносого юношу с азартно вылупленными глазами, командовал
полком. Ему едва исполнилось двадцать четыре года.
Это тоже был вопрос, о котором стоило подумать, - один из многих
вопросов, которые нежданно-негаданно накатили на меня, когда я приехал на
Север. Новое поколение летчиков было выдвинуто войной, поколение, у
которого нам еще приходилось кое-чему поучиться. Разумеется, между нами не
было никакой пропасти - почему-то полагается думать, что между "отцами и
детьми" непременно должна быть пропасть. Но что-то было - недаром же на Н.
я был менее осторожен, чем всегда, и легче шел на разные рискованные
штуки.
Кто знает, может быть именно потому, что я так "помолодел", судьба,
которая сурово расправилась со мной в начале войны, здесь, на Н.,
отнеслась ко мне совершенно иначе.
В июле я ходил еще с бомбами на Киркинес - и довольно удачно, как
показали снимки. В начале августа я уговорил командира полка отпустить
меня на "свободную охоту" - так называется полет без данных разведки, но,
разумеется, в такие места, где наиболее вероятна встреча с немецким
конвоем. И вот в паре с одним лейтенантом мы утопили транспорт в четыре
тысячи тонн. Утопил, собственно говоря, лейтенант, потому что моя торпеда,
сброшенная слишком близко, сделала мешок под килем и "ушла налево". Но все
было проверено в этом бою, в том числе и раненая нога, которая вела себя
превосходно. Я был доволен, хотя на разборе полетов командир эскадрильи
(некогда в Балашове я чуть не отчислил его от школы, потому что у него
никак не выходил разворот) с неопровержимой ясностью доказал, что именно
так "не следует топить транспорты". Через два-три дня ему пришлось
повторить свои доказательства, потому что я прошел над транспортом еще
ниже - так низко, что принес домой кусок антенны, застрявшей в плоскости
самолета. При этом транспорт - мой первый - был потоплен, так что
доказательства, не потеряв своей стройности, приобрели лишь теоретическое
значение.
Короче говоря, в середине августа я утопил второй корабль - в шесть
тысяч тонн, охранявшийся сторожевиком и миноносцем. На этот раз я шел в
паре с командиром эскадрильи и, к своему удовольствию, заметил, что он
атаковал еще ниже, чем я. Разумеется, самому себе он выговора не сделал.
Так шла моя жизнь - в общем, очень недурно. В конце октября
командующий ВВС поздравил меня с орденом Александра Невского.
У меня были уже и друзья на Н. - неподвижный, молчаливый штурман, с
трубкой, в широких штанах, оказался умным, начитанным человеком. Правда,
он говорил немного, а в полете и вообще не говорил, но зато на вопрос:
"Где мы?" - всегда отвечал с точностью, которая меня поражала. Мне
нравилась его манера выводить на цель. Мы были разные люди, но невозможно
не полюбить того, кто каждый день рядом с тобой делит тяжелый, рискованный
труд полета и торпедной атаки. Если уж нас ждала смерть, так общая, в один
день и час. А у кого общая смерть, у тех и общая жизнь.
Не только со своим штурманом я близко сошелся на Н. Но это была не та
дружба, по которой я тосковал. Недаром же от этой поры у меня сохранилась
груда не отправленных писем - я надеялся, что мы с Катей прочтем их после
войны.
Между тем друг, и самый истинный, был так близко, что стоило только
сесть на катер - и через двадцать минут я мог обнять его и рассказать ему
все, о чем я рассказывал Кате в своих не отправленных письмах.

 
АдмінДата: Неділя, 06.06.2010, 23:50 | Повідомлення # 140
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава четвертая
ДОКТОР СЛУЖИТ В ПОЛЯРНОМ

Всю ночь мне снилось, что я снова ранен, доктор Иван Иваныч
склоняется надо мной, я хочу сказать ему: "Абрам, вьюга, пьют", - и не
могу, онемел. Это был повторяющийся сон, но с таким реальным, давно
забытым чувством немоты я видел его впервые.
И вот, проснувшись еще до подъема и находясь в том забытьи, когда все
чувствуешь и понимаешь, но даешь себе волю ничего не чувствовать и не
понимать, я стал думать о докторе и вспомнил рассказ Ромашова о том, как
доктор приезжал к сыну на фронт. Не знаю, как это объяснить, но что-то
неясное и как бы давно беспокоившее меня почудилось мне в этом
воспоминании. Я стал перебирать его слово за словом и понял, в чем дело:
Ромашов сказал, что доктор служит в Полярном.
Тогда, в эшелоне, я решил, что это просто вздор. Представить, что
доктор может расстаться с городом, в котором даже олени поворачивали
головы, когда он проходил! С домом на улице его имени! С ненцами, которые
прозвали его "изгоняющим червей" и приезжали советоваться о значении
примуса в домашнем хозяйстве! Ромашов ошибся - не в Полярном, а в
Заполярье.
Но в то утро на Н., сам не зная почему, я подумал: "А вдруг не
ошибся?"
В самом деле - мог ли доктор приехать из Заполярья, которое было за
тридевять земель, в Ленинград летом 1941 года? Что, если он действительно
служит в Полярном и я вот уже три месяца живу бок о бок с моим милым,
старым, дорогим другом?..
Дежурный вошел, сказал негромко:
- Подъем, товарищи. И захлопал глазами, увидев, что одной рукой я
поспешно натягиваю брюки, а другой снимаю китель, висевший на спинке
стула.
Замечательно, что доктор вспомнил обо мне в тот же день и час - он
уверял меня в этом совершенно серьезно. Накануне он прочел приказ о моем
награждении и сперва не подумал, что это я, потому что "мало ли
Григорьевых на свете". Но на другой день, под утро, еще лежа в постели,
решил, что это без сомнения я, и так же, как я, немедленно бросился к
телефону.
- Иван Иваныч, дорогой, - сказал я, когда хриплый, совершенно
невероятный для Ивана Иваныча голос донесся до меня, как будто с трудом
пробившись сквозь вой осеннего ветра, разгулявшегося в то утро над
Кольским заливом. - Это говорит Саня Григорьев. Вы узнаете меня? Саня!
Осталось неизвестным, узнал ли меня доктор, потому что хриплый голос
перешел в довольно мелодичный свист. Я бешено заорал, и телефонистка,
оценив мои усилия, сообщила, что "докладывает военврач второго ранга
Павлов".
- Что докладывает? Вы ему скажите - говорит Саня!
- Сейчас, - сказала телефонистка. - Он спрашивает, идете ли вы
сегодня в полет.
Я изумился:
- При чем тут полет? Вы ему скажите - Саня.
- Я сказала, что Саня, - сердито возразила телефонистка. - Будете ли
вы сегодня вечером на Н. и где вас найти?
- Буду! - заорал я. - Пускай идет в офицерский клуб. Понятно?
Телефонистка ничего не сказала, потом что-то персставилось в трубке,
и уже как будто не она, а кто-то другой буркнул:
- Придет.
Я еще хотел попросить доктора заглянуть в политуправление, узнать,
нет ли для меня писем, - прошло дней десять, как я не справлялся о
письмах, между тем адрес политуправления в Полярном был оставлен Кораблеву
и Вале. Но больше ничего уже не было слышно.
Конечно, это было чертовски приятно - узнать, что доктор в Полярном и
что я сегодня увижу его, если не разыграется шторм. Но все-таки для меня
так и осталось загадкой, почему, придя в клуб, я выпил сперва белого вина,
потом красного, потом снова белого и т.д. Разумеется, все было в порядке,
тем более, что командующий ВВС ужинал в соседней комнате с каким-то
военным корреспондентом. Но знакомые девушки, время от времени, между
фокстротами, садившиеся за мой столик, очень смеялись, когда я объяснял
им, что если бы я умел танцевать, у меня была бы совершенно другая,
блестящая жизнь. Все неудачи произошли только по одной причине - никогда в
жизни я не умел танцевать.
В сущности, здесь не было ничего смешного, и мой штурман, например,
который, задумчиво посасывая трубочку, сидел напротив меня, сказал, что я
совершенно прав. Но девушки почему-то смеялись.
В таком-то прекрасном, хотя и немного грустном настроении я сидел в
офицерском клубе, когда у входа появился и стал осторожно пробираться
между столиками высокий пожилой моряк с серебряными нашивками, по-моему,
доктор Иван Иваныч.
Возможно, что я подумал о том, как он сгорбился и постарел, как
поседела его бородка! Но все это, разумеется, был только мираж, а на деле
прежний загадочный доктор моего детства шел ко мне, подняв очки на лоб и
собираясь, кажется, взять меня за язык или заглянуть в ухо.
- Доктор, я хочу пригласить вас к больному, - сказал я серьезно. -
Интересный случай! Человек может произнести только шесть слов: кура,
седло, ящик, вьюга, пьют и Абрам.
- Саня!
Мы обнялись, взглянули друг на друга и опять обнялись.
- Дорогой Иван Иваныч, я немного пьян, неправда ли? - сказал я,
заметив, что тень огорчения скользнуло по его доброму, смешному лицу. - Мы
чертовски продрогли на аэродроме, и вот... Познакомьтесь, майор Озолин.
- Давно ли ты здесь, Саня? - говорил доктор, когда штурман,
пробормотав что-то, ушел, чтобы не мешать нашей встрече. - Каким образом
мы могли так долго не встретиться, Саня?
- Три месяца. Конечно, я виноват.
- Разве ты не знал, что я в Полярном? Ведь я же оставил Катерине
Ивановне адрес!
- Кому?
Должно быть, у меня дрогнуло лицо, потому что он поправил очки и
уставился на меня с тревожным выражением.
- Твоей жене, Саня, - осторожно сказал он. - Надеюсь, она здорова? Я
был у нее в Ленинграде.
- Когда?
- В прошлом году, в августе месяце. Где она, где она? - спрашивал он,
подвинувшись ко мне совсем близко и беспокойно моргая.
- Не знаю. Можно вам налить?
И я взялся за бутылку, не дожидаясь ответа.
- Полно, Саня, - мягко сказал доктор и отставил в сторону сперва свой
стакан, потом мой. - Расскажи мне все. Ты помнишь Володю? Он убит, - вдруг
скандал он, как будто чтобы доказать, что теперь я могу рассказать ему
все. И у него глаза заблестели от слез под очками.
Опустив головы, сидели мы в светлом, шумном офицерском клубе. Оркестр
играл фокстроты и вальсы, и медь слишком гулко отдавалась в небольших
деревянных залах.
Молодые летчики смеялись и громко разговаривали в коридоре,
отделявшем гостиные от ресторана. Быть может, вот этот, лет двадцати, с
таким великолепным разворотом плеч, с такими сильными, сросшимися бровями,
еще сегодня ночью, в тумане, над холодным, беспокойным морем, увидит
смерть, которая, как хозяйка, войдет в кабину его самолета... Точно что-то
огромное, каменное, неудобное было внесено в дом, где мы прекрасно жили, и
теперь, чтобы разговаривать, танцевать и смеяться, не думая об этом
каменном и неудобном, нужно было умереть, как умер Володя.
Когда-то он писал стихи, и четыре строчки о том, как "эвенок Чолкар
приезжает из школы домой", до сих пор я знал наизусть. Он гордился тем,
что в Заполярье приезжал МХАТ, и встречал артистов с цветами. Это было
счастье для доктора, что у него был такой сын, и вот старик сидит передо
мной, повесив голову и стараясь справиться со слезами.
- Но где же Катя, что с ней?
Я рассказал, как мы потеряли друг друга.
- Господи, да ведь это же ты пропал, не она!- с изумлением сказал
доктор. - Ты воевал на трех морях, был ранен, лежал в госпитале, не она.
Жива и здорова! - торжественно объявил он. - И разыскивает тебя день и
ночь. И найдет - или я не знаю, что такое женщина, когда она любит. Вот
теперь действительно налей. Мы выпьем за ее здоровье...
Уже было сказано самое главное, уже прошла горькая минута сознания,
что жизнь продолжается, хотя я не нашел жену и не знаю, жива ли она, а
доктор потерял сына, а мы все никак не могли перешагнуть через эту минуту.
Слишком много было пережито за последние годы - так много, что прежние
мостики между нами показались теперь хрупкими и далекими. Но у нас был
один общий могущественный интерес, и едва отступило видение горя, как он
ворвался в нашу беседу.
Конечно, это был Север. Как два старых опытных врача у постели
больного, мы заговорили о том, как защитить Север, как уберечь его, как
сделать, чтобы он стал самым лучшим, веселым и гостеприимным местом на
свете. Я рассказал доктору об однополчанах, о молодежи, которая
превосходно дерется и при этом очень мало думает о будущем Севера и еще
меньше о его прошлом.
- Некогда, вот и не думают, - сказал доктор. - Может быть, и
правильно, что не думают, - добавил он помолчав.
Но, вместо того чтобы доказать, что это правильно, он стал
рассказывать "о тех, кто думает", то есть о коренных северянах.
Он рассказал о братьях Анны Степановны, которые служили на
транспортных судах, а теперь на морских охотниках сражаются так, словно
всю жизнь были военными моряками.
- Нет, ничего не пропало даром, - заключил он. - А что Север - фасад
наш, как писал Менделеев, для меня никогда еще не было так очевидно, как
теперь, во время войны!
Пора было уходить. Мы остались в ресторане одни. У доктора еще не
было ночлега, следовательно, чтобы устроить ему койку, нужно было пораньше
вернуться в полк.
Вообще вечер кончился, в этом не было никаких сомнений. Но, боже мой,
как не хотелось соглашаться с тем, что он уже кончился, в то время как мы
не сказали друг другу и десятой доли того, что непременно хотели сказать!
Ничего не поделаешь! Спустившись вниз, мы надели шинели, и теплый,
светлый, немного пьяный мир остался за спиной, и впереди открылась черная,
как вакса, Н., по которой гулял нехороший, невежливый, невеселый нордовый
ветер.

 
АдмінДата: Неділя, 06.06.2010, 23:51 | Повідомлення # 141
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава пятая
ЗА ТЕХ, КТО В МОРЕ

Подводники были главными людьми в здешних местах - и не только
потому, что в начале войны они сделали очень много, едва ли не больше всех
на Северном флоте, но потому, что характерные черты их быта, их отношений,
их напряженной боевой работы накладывали свой отпечаток на жизнь всего
городка. Нигде не может быть такого равенства перед лицом смерти, как
среди экипажа подводной лодки, на которой либо все погибают, либо все
побеждают. Каждый военный труд тяжел, но труд подводников, особенно на
"малютках", таков, что я бы, кажется, не согласился променять на один
поход "малютки" десять самых опасных полетов. Впрочем, еще в детстве мне
представлялось, что между людьми, спускающимися так глубоко под воду,
непременно должен быть какой-то тайный уговор, вроде клятвы, которую мы с
Петькой когда-то дали друг другу.
В паре с одним капитаном мне удалось потопить третий транспорт в
конце августа 1942 года. "Малютка" знаменитого Ф. с моей помощью утопила
четвертый. Об этом не стоило бы и упоминать - я шел пустой и мог только
сообщить в штаб координаты германского судна, но Ф. пригласил меня на
"поросенка", и с этого "поросенка" начались события, о которых стоит
рассказать.
Кто не знает знаменитой флотской традиции - отмечать каждое
потопленное судно торжественным обедом, на котором командование угощает
победителей жареным поросенком? Накануне были пущены ко дну транспорт,
сторожевик и эсминец, и озабоченные повара в белых колпаках внесли не
одного, а целых трех поросят в просторную офицерскую столовую, где буквой
"П" стояли столы и где за перекладиной этой буквы сидел адмирал -
командующий Северным флотом.
Аппетитные, нежно-розовые, с бледными, скорбными мордами поросята
лежали на блюде, и три командира стояли над ними с большими ножами в
руках. И это было традицией - победители должны своими руками разделить
поросенка на части. Ну и части! Огромный ломоть, набитый кашей и
посыпанный затейливыми стружками хрена, плывет ко мне через стол! И нужно
справиться с ним, чтобы не обидеть хозяев.
Адмирал встает с бокалом в руке. Первый тост - за
командиров-победителей, за их экипажи. Я смотрю на него - он приезжал в
наш полк, и мне запомнилось живое, молодое движение, с которым, закинув
голову, он остановился, слушая командира полка, отдававшего рапорт. Он
молод - всего на четыре года старше меня. Впрочем, я помню его еще по
Испании.
За тех, кто в море, - второй тост! Звенят стаканы. Стоя пьют моряки
за братьев, идущих на подвиг в пустыне арктической ночи. За воинскую удачу
и спокойствие сердца в опасный, решительный час!
Теперь адмирал смотрит на меня через стол - я сижу справа от него,
среди гостей-журналистов, которым Ф. с помощью вилки и ножа наглядно
показывает, каким образом был потоплен эсминец. Не сводя с меня глаз,
адмирал что-то говорит соседу, и сосед, командир дивизиона, произносит
третий тост. За капитана Григорьева, который "умело навел на германский
караван подводную лодку". И адмирал показывает жестом, что пьет за меня...
Много было выпито в этот вечер, и я не стану перечислять всех тостов,
тем более, что журналисты, о которых я упомянул, рассказали об этом
"тройном поросенке" в периодической прессе. Скажу только, что адмирал
исчез совершенно неожиданно - вдруг встал и вышел. Проходя за моим стулом,
он наклонился и, не давая мне встать, сказал негромко:
- Прошу вас сегодня зайти ко мне, капитан.

 
АдмінДата: Неділя, 06.06.2010, 23:52 | Повідомлення # 142
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава шестая
БОЛЬШИЕ РАССТОЯНИЯ

Машина оторвалась, и через несколько минут эта каша из дождя и
тумана, до которой на земле нам не было никакого дела, стала важной частью
полета, который, как всякий полет, складывается из: а) задачи и б) всего,
что мешает задаче.
Мы пошли "блинчиком", то есть с маленьким креном, развернулись и
встали на курс.
Итак, задача, или "особое задание", как сказал адмирал: немецкий
рейдер (очевидно, вспомогательный крейсер) прошел в Карское море,
обстрелял порт Т. и бродит где-то далеко на востоке. Я должен был найти и
утопить его - чем скорее, тем лучше, потому что наш караван с военными
грузами шел по Северному морскому пути и находился сравнительно недалеко
от этого порта. Да и вообще нетрудно было представить себе, что может
сделать в мирных водах большой военный корабль!
...Как ни лень было тянуть, а пришлось добирать до пяти с половиной.
Но и здесь не было ничего, кроме все той же унылой облачной каши, которую
кто-то вроде самого господа-бога круто размешивал великанской ложкой.
Итак - найти и утопить! Нельзя было даже сравнивать, насколько первое
было сложнее второго! Но как был поражен адмирал, когда я исправил на его
карте почти все острова восточной части архипелага Норденшельда!
- Вы были там?
- Нет.
Он не знал, что я был и не был там. Карта архипелага Норденшельда
была исправлена экспедицией "Норда" перед самой войной. Я не был там. Но
когда-то в этих местах прошел капитан Татаринов и мысленно я, вслед за
ним, тысячу раз.
Да, прав был доктор Иван Иваныч: ничто не пропадает даром! Жизнь
поворачивает туда и сюда и падает, пробиваясь, как подземная река в
темноте, в тишине вечной ночи, и вдруг выходит на простор, к солнцу и
свету, как вышла сейчас моя машина из облачной каши, выходит, и
оказывается, что ничто не пропадает даром!
Это была привычная мысль - как шла бы моя жизнь на Севере, если бы
Катя нашлась и мы вместе жили на Н.
Она бы проснулась, когда в четвертом часу ночи я зашел бы домой перед
полетом. Она была бы румяная, теплая, сонная. Быть может, войдя, я
поцеловал бы ее не так, как всегда, и она сразу поняла бы, как важно и
интересно для меня то, что поручил адмирал.
Так это было тысячу раз, но будет ли когда-нибудь снова?
Вот мы сидим и пьем кофе, как в Сарабузе, Ленинграде, Владивостоке,
когда я будил ее ночью. В халатике, с косами, заплетенными на ночь, она
молча смотрит на меня и вдруг бежит куда-то, вспоминает, что у нее есть
что-то вкусное для меня - пьяная вишня или маслины, которые мы оба любили.
И потом, в полете, весь экипаж хвалит мою жену и ест маслины или пьяную
вишню.
Да, это была моя Катя, с ее свободой и гордостью и любовью, от
которой вечно, должно быть до гроба, будет кружиться моя голова. Катя, о
которой я ничего не знаю, кроме того, что ее нет со мной. Хотя бы, поэтому
нужно непременно найти и утопить этот рейдер.
- Штурман, курс!
На три градуса разошлись пилотский и штурманский курсы и превосходно
сошлись, когда из карманов были выброшены портсигары, фонарики,
зажигалки...
О чем я думал? О Кате. О том, что лечу в те места, куда некогда
должен был отправиться с нею и куда меня не пускали так долго. Разве не
знал я, наверное, безусловно, что придет время, и я прилечу в эти места?
Разве не чертил с точностью до полуградуса маршрут, по которому, как в
детском ослепительном сне, прошли люди со шхуны "Св. Мария" - прошли,
тяжело дыша, с закрытыми, чтобы не ослепнуть, глазами? Прошли, и впереди -
большой человек, великан в меховых сапогах...
Но это был уже бред. Я прогнал его. Новая Земля была недалеко.
Вы бы соскучились, если бы я стал подробно рассказывать о том, как мы
искали рейдер. Однообразна пустыня арктических морей, трудно найти
замаскированную, чуть заметную полоску военного корабля в этой
беспредельной пустыне. Добрых две недели мы перелетали с базы на базу.
Один из полетов продолжался семь часов - лучше, если бы он был покороче,
потому что, пройдя над Карским морем в двух направлениях и вернувшись к
Новой Земле, мы не нашли ее, как будто эти огромные острова до сих пор
просто по ошибке значились на географической карте. Пока хватало горючего,
в черном тумане мы ходили над ней, и если бы ветер, на наше счастье, не
проделал в тумане небольшую светлую дырку, пожалуй, мне бы не удалось
дописать эту книгу. Мы бросились к этому пятнышку, сразу закрыли газ и
благополучно сели.
В другой раз мы на шлюпке подрулили под птичий базар. Миллионы
черно-белых кайр сидели на скалах - так много, что весь берег мили на две
казался круто посыпанным солью. Они кричали, хлопали крыльями, свистели,
срывались и, расталкивая соседей, вновь садились на отвесные скалы, и в
общем оглушительном шуме слышались отдельные возгласы, точно это и был
базар, на котором ссорились, сидя на возах, бранчливые бабы. Вонь была
страшная, и, разумеется, взглянув на это любопытное явление, нужно было
немедленно отвернуть. Но стрелок-радист, где-то читавший о
чайках-бургомистрах, на беду, нашел пару этих огромных птиц, сидевших
отдельно над общим гнездовьем и как будто с важностью наблюдавших за
порядком на шумном базаре. Он выстрелил и убил бургомистра. Но, боже мой,
как расплатились мы за этот злосчастный выстрел! Все пропало - и земля, и
небо! Черно-белая буря крыльев снялась с берега и рванулась над шлюпкой,
крича свистя и разрывая воздух. Шум гигантского водопада обрушился на нас
- и хорошо, если бы только шум! Сутки после этого случая мы мылись сами и
отмывали шлюпку, причем я нашел помет даже в боковом, застегнутом на
пуговицу кармане реглана.
В общем, это были две тяжелые недели на Новой Земле. Каждый раз мы
стартовали с надеждой встретить рейдер, хотя мне давно было ясно, что его
нужно искать гораздо восточнее, и ходили, ходили над морем, пока не
кончалось горючее и пока штурман не спрашивал меня хладнокровно:
- Домой?
И "дом" открывался - причудливо изрезанные дикие горы, синие ледники,
как бы расколотые вдоль и готовые скользнуть в бездонные снеговые ущелья.
Но вот пришла минута, когда кончилась наша "новоземельская жизнь" -
превосходная минута, о которой стоит рассказать немного подробнее.
Я стоял у амбара, крыша которого была обложена тушками убитых птиц, а
на стенах распялены шкуры тюленей. Два маленьких ненца, похожих на
пингвинов в своих меховых костюмах с глухими рукавами, играли на берегу, а
я разговаривал с их родителями - маленькой, как девочка, мамой и таким же
папой, с коричневой, высовывающейся из малицы головой. Помнится, речь шла
о международных делах, и хотя анализ безнадежного положения Германии был
взят мною из очень старого номера "Правды", ненец собирался сегодня же
рассказать его приятелю, который жил сравнительно недалеко от него - всего
в двухстах километрах. Маленькая жена едва ли разбиралась в политике, но
кивала блестящей черной, стриженной в скобку головкой и все говорила:
- Холосо, холосо.
- Хочешь ехать на фронт? - спросил я ненца.
- Хоцу, хоцу.
- Не боишься?
- Зацем бояться, зацем?
Это и была минута, когда я увидел штурмана, который бежал ко мне, -
не шел, а именно, бежал по берегу от мыска, за которым стоял самолет.
- Перебазируемся!
- Куда?
- В Заполярье!
Он сказал "в Заполярье", и, хотя не было ничего невозможного в том,
что нас перебрасывали в Заполярье, то есть именно в те места, где,
по-моему, и нужно было разыскивать рейдер, я был поражен! Ведь это было
мое Заполярье!
- Не может быть!
Штурман уже принял прежний хладнокровно-неторопливый, латышский вид.
- Прикажете проверить?
- Не нужно.
- Когда вылетаем?
- Через двадцать минут.

 
АдмінДата: Неділя, 06.06.2010, 23:54 | Повідомлення # 143
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава седьмая
СНОВА В ЗАПОЛЯРЬЕ

Не дорога, а засаженная кедрами аллея вела к городу от аэродрома, и,
глядя на эти шумные, богато раскинувшиеся кедры, я невольно подумал о том,
что все-таки давно я не был в этом городе моей молодости и самых смелых за
всю жизнь надежд.
Мне не сразу удалось найти улицу доктора Павлова по той причине, что
в "мои" времена на этой улице стоял только один дом, принадлежавший самому
доктору, а все остальные существовали лишь на плане, висевшем в
окрисполкоме. Теперь среди высоких соседей затерялся маленький дом, в
котором за чтением дневников штурмана Климова я некогда проводил свои
вечера. Что это были за милые молодые вечера! Осторожно поскрипывали в
соседней комнате половицы под легкими шагами Володи. Доктор вдруг крякал,
крепко потирал руки и читал вслух понравившееся ему место из книги, а
потом начинал кричать на ежа, который почему-то любил жевать его ночные
туфли. Анна Степановна входила ко мне - большая, решительная,
справедливая, которой можно было все сказать, все доверить, - и молча
ставила передо мной тарелку с огромным куском пирога.
...Она и теперь не согнулась, не поддалась горю, только поседела, и
две большие, глубокие складки повисли над опустившимся ртом. Что-то
мужское показалось в ее фигуре и выражении лица, как это бывает у очень
больших стареющих женщин.
- Как же вас называть теперь? - сказала она с недоумением, когда мы
встретились в садике перед домом и вошли в столовую, кажется, совершенно
прежнюю, с желтым чистым полом и деревенскими половиками. - Вы же
мальчиком были тогда. Сколько лет прошло? Пятнадцать? Двадцать?
- Только девять, Анна Степановна. А называйте Саня. Для вас я всегда
буду Саня.
С первого взгляда она поняла, что я знаю о Володе, но долго не
говорила о нем из того душевного такта, который - я это почувствовал - не
позволил ей так сразу, в первые минуты встречи, заставить меня разделить с
нею горе. Я сам что-то начал, но она перебила и быстро сказала: "Потом!"
- Что же вы, к нам? Надолго ли? Как я рада, что живы-здоровы!
- Ненадолго, Анна Степановна. Сегодня же улетаем.
- Морской летчик, в орденах, - оказала она, как будто вместе со мной
гордилась, что я морской летчик и в орденах. - Откуда же теперь? С какого
фронта?
- Сейчас с Новой Земли, а прежде из Полярного. Да прямо от Ивана
Иваныча!
- Полно!
- Честное слово.
Анна Степановна замолчала.
- Значит, видели его?
- Да какое там видел! Мы встречаемся очень часто. Разве он не писал
вам об этом?
- Писал, - сказала Анна Степановна, и я понял, что она знает о Кате.
Но мне не нужно было останавливать ее, как она остановила меня, когда
я заговорил о Володе. Кто же глубже и сильнее, чем она, мог почувствовать
мою тоску и волнение, - все, о чем я ни с кем не мог говорить? Она не
утешала меня, не сравнивала своего горя с моим - только обняла и
поцеловала в голову, а я поцеловал ее руки.
- Ну, как же старик мой? Здоров?
- Совершенно здоров.
- Стар уж стал служить, - задумчиво сказала Анна Степановна. - Ему
тут легко с местным народом, на воле. А это не шутка - в шестьдесят один
год военная служба. Можно, я друзьям сообщу, что вы прилетели? Как у вас
время?
Я сказал, что время до ночи, и, поставив передо мной хлеб, рыбу и
кружку самодельного вина, которое очень вкусно делали в Заполярье, она
накинула платок, извинилась и вышла.
Да, это было легкомысленно с моей стороны - позволить Анне Степановне
сообщить друзьям, что я прилетел. Не прошло и получаса, как легковая
машина остановилась у садика, и я с удивлением увидел в ней весь свой
экипаж. Стрелок и радист чему-то громко смеялись, а штурман в знаменитых
на весь Северный флот широких парадных штанах сидел рядом с шофером и
равнодушно пускал в воздух большие шары дыма.
- Саня, за нами прислал товарищ Ледков, - сказал он, когда я вышел. -
Садись и едем к нему немедля. Мы позавтракаем у него, а потом...
- Какой товарищ Ледков?
- Не знаю. Высокая дама в платке приехала на аэродром и сказала, что
за нами послал товарищ Ледков. Она вышла у окрисполкома.
- Ледков? Постойте-ка... ах, помню! Ну, конечно, Ледков!
Это был тот самый член окрисполкома, за которым мы с Иваном Иванычем
некогда летали в становище Ванокан, где Ледков лежал, тяжело раненный в
ногу. На ненецком Севере он был известен не меньше, чем знаменитый Илья
Вылка на Новой Земле. Кстати сказать, совсем недавно в Полярном доктор
рассказывал о Ледкове, каким он стал энергичным, смелым работником и как
сумел в первые же недели подчинить всю жизнь огромного округа, с
разбросанным кочевым населением, задачам войны.
- Между прочим, - сказал доктор, - он интересовался, нашел ли ты
капитана Татаринова. Помнишь, когда мы ждали тебя с экспедицией - ведь он
даже ездил в какие-то стойбища, опрашивал ненцев. По его сведениям, в
одном из родов должны были храниться предания о "Святой Марии".
Нетрудно представить себе, что Ледков (я смутно помнил его и
удивился, когда еще далеко не старый человек с крепким, точно сложенным из
булыжников лицом и острыми китайскими усами, встречая нас, вышел на
крыльцо окрисполкома) радушно принял нас в Заполярье. После обеда, на
котором я произнес длинную речь, посвященную доктору Ивану Иванычу и его
боевой деятельности на Северном флоте, мы поехали на лесозавод, потом в
новую поликлинику и т.д. Везде мы что-то ели и пили, и везде я рассказывал
об Иване Иваныче, так что, в конце концов, мне самому стало казаться, что
без участия Ивана Иваныча зашита наших северных морских путей могла бы,
пожалуй, потерпеть неудачу.
С глубоким интересом осматривал я Заполярье. Когда я уехал, городу
едва пошел шестой год, Теперь ему минуло пятнадцать, и с первого взгляда
можно было заключить, что он не потерял времени даром, в особенности, если
вспомнить, что три самых дорогих года были отданы на войну.
И здесь, за две с половиной тысячи километров от фронта, она
чувствовалась, если вглядеться, во многом. Как прежде, в порту готовились
к Карской, но уже не стояли у причалов огромные иностранные пароходы, не
сновали по городу веселые, удивленные негры. Как прежде, на лесную биржу с
верховьев Енисея, Ангары, Нижней Тунгуски прибывали плоты, и домики на
плотах с дымящимися трубами, с развешанным на веревках бельем, как прежде,
создавали на Протоке мирное впечатление плавучей деревни. Но опытный
взгляд легко мог определить далеко не мирное назначение деревянного сырья,
из которого состояла эта деревня.
Однако совсем другая черта поразила меня, когда уже под вечер мы
поехали в Медвежий Лог, где когда-то стоял единственный чум моего приятеля
эвенка Удагира, а теперь раскинулись два великолепных, просторных квартала
двухэтажных домов: мне представилось, что в здешних местах уже как бы
перекинут мост между "до войны" и "после войны". Отразившая нападение и
победившая жизнь с прежним суровым упрямством утверждала себя в великой
северной стройке.
Перед вылетом еще нужно было кое-что сделать, и я отправил штурмана и
стрелков на аэродром, а сам остался с Ледковым в его кабинете в
окрисполкоме.
Анна Степановна ушла. Но мы условились, что я непременно загляну к
ней проститься перед отлетом.
- Ну, скажите откровенно, - сказал Ледков, - как там наш старик? Ведь
мы без него, как без рук. И это совсем нетрудно устроить.
- Что именно?
- Вызвать и демобилизовать. Он из возраста вышел.
- Нет, не останется, - сказал я, вспоминая, как сердился Иван Иваныч,
когда командир дивизиона не разрешил ему идти в рискованный поход на
подводной лодке. - Может быть, в отпуск? А так, насовсем, не захочет.
Особенно теперь.
Это "теперь" было сказано в смысле близкого окончания войны, но
Ледков понял меня иначе: "Теперь, когда убит Володя".
- Да, жалко Володю, - сказал он. - Что это был за скромный,
благородный мальчик! И прекрасные стихи писал. Вы знаете, доктор тайком
посылал их Горькому, и потом у Володи была переписка с Горьким. Одну фразу
из письма Горького Володе мы взяли как тему для школьного плаката...
И он показал мне этот плакат: "Едва ли где-нибудь на земле есть дети,
которые живут в таких же суровых условиях, как вы, но будущей вашей
работой вы сделаете всех детей земли такими же гордыми смельчаками". Над
этой действительно великолепной фразой был нарисован Горький, немного
похожий на ненца.
Мы сидели в креслах у широкого окна, из которого открывалась панорама
новых улиц, бегущих от прибрежья к тайге. Лесозавод дымил, электротележки
бегали между штабелями у биржи, а вдалеке, нетронутые, сизые, стояли леса
и леса...
Это была минута молчания, когда мы не говорили ни слова, но там, за
окном, шел властный немой разговор - разговор, который начался в ту
минуту, когда советский человек впервые вступил на забытые берега Енисея.
Я искоса взглянул на Ледкова. Он встал и, прихрамывая, - он был на
протезе, - подошел к окну. Волнение пробежало по его суровому солдатскому
лицу с умными, между припухших монгольских век, глазами я понял, что и он
оценил эту минуту.
- Вы много сделали, - сказал я ему.
- Нет, едва коснулись, это первый шаг, - отвечал он. - До войны нам
казалось, что сделано много. А теперь я вижу, что из тысячи задач мы
решили две или три.
Прощаясь, я спросил о его давней поездке в ненецкие стойбища, где
якобы должны были храниться какие-то предания о людях со шхуны "Св.
Мария". Правда ли, что он ездил туда и опрашивал ненцев?
- Как же, ездил. Это стойбище рода Яптунгай.
- И что же?
- Нашел.
Как будто мне было семнадцать лет - так вдруг крепко стукнуло сердце.
- То есть? - спросил я хладнокровно.
- Нашел и записал. Сейчас, пожалуй, не вспомню, где эта запись, -
сказал он, окидывая взглядом вертящуюся этажерку с множеством папок и
свернутых трубок бумаги. - В общем, примерно так: в прежнее время, когда
еще "отец отца жил", в род Яптунгай пришел человек, который назвался
матросом со зверобойной шхуны, погибшей во льдах Карского моря. Этот
матрос рассказал, что десять человек спаслись и перезимовали на каком-то
острове к северу от Таймыра. Потом пошли на землю, но дорогой "очень шибко
помирать стали". А он "на одном месте помирать не захотел", вперед пошел.
И вот добрался до стойбища Яптунгай.
- А имени его не сохранилось?
- Нет. Он скоро умер. У меня записано: "Пришел, говорил - жить буду.
Окончив говорить - умер".
Карта Ненецкого округа с куском Карского моря висела в кабинете
Ледкова, я нашел привычный маршрут - к Русским островам, к мысу
Стерлегова, к устью Пясины...
- А в каком районе кочует род Яптунгай?
Ледков указал. Но еще прежде, чем он указал, я нашел глазами и точно
отметил северную границу района.
- Это был матрос со "Святой Марии".
- Вы думаете?
- А вот сосчитаем. По его словам, со шхуны спаслось десять человек.
- Да, десять.
- Со штурманом Климовым ушло тринадцать. На шхуне осталось
двенадцать. Из них двое - механик Тисс и матрос Скачков - погибли в первый
год дрейфа. Остается десять. Но дело даже не в этом. Я и прежде мог с
точностью до полуградуса указать путь, которым они прошли. Но мне было
неясно, удалось ли им добраться до Пясины.
- А теперь?
- Теперь ясно.
И я указал точку - точку, где находились остатки экспедиции капитана
Татаринова, если они еще находились где-нибудь на земле...
- Дорогая Анна Степановна, это страшное свинство, что я так засиделся
с Ледковым, - сказал я, заехав к Анне Степановне ночью и найдя ее
поджидающей меня за накрытым столом. - Но надо ехать. Только расцелую вас
- и айда.
Мы обнялись.
- Когда вы вернетесь?
- Кто знает? Может быть, завтра. А может быть, никогда.
- "Никогда" - это слово страшное, я его знаю, - сказала она,
вздохнув, и перекрестила меня. - И вы не говорите его. Вернетесь и будете
счастливы, и мы, старики, еще погреемся подле вашего счастья.
...Поздней ночью - о том, что была поздняя ночь, можно было
догадаться, лишь взглянув на часы, - мы стартовали из Заполярья.
Красноватое солнце высоко стояло на небе. Как дым огромного локомотива,
бежали, быстро нарастая, пушистые облака.
Думал ли я, что наступает день, которого я ждал всю мою жизнь? Нет!
Экипаж без меня проверял моторы, и я беспокоился, основательно ли была
сделана эта проверка.

 
АдмінДата: Неділя, 06.06.2010, 23:55 | Повідомлення # 144
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава восьмая
ПОБЕДА

Мы вылетели в два часа ночи, а в половине пятого утра утопили рейтер.
Правда, мы не видели, как он затонул. Но после нашей торпеды он начал
"парить", как говорят моряки, то есть потерял ход и скрылся под облаками
пара.
В общем, это произошло приблизительно так: он шел с таким видом, что
между мною и штурманом произошел краткий спор (который лучше не приводить
в этой книге) по вопросу о том, не принадлежит ли этот корабль к составу
Северного флота. Убедившись, что это не так, мы ушли от него, как это
любил делать мой штурман. Потом резко развернулись и взяли курс на цель.
Жаль, что я не могу нарисовать ту довольно сложную фигуру, которую
мне пришлось проделать, чтобы сбросить торпеду по возможности точно. Это
была восьмерка, почти полная, причем в перехвате я произвел две атаки -
первая была неудачной. Потом мы стали уползать, именно уползать, потому
что, как это вскоре выяснилось, и немцы не потеряли времени даром.
Еще во время первого захода стрелок закричал:
- Полна кабина дыму!
Три сильных удара послышались, когда я заходил второй раз, но некогда
было думать об этом, потому что я уже лез на рейдер со стиснутыми зубами.
Зато теперь у меня было достаточно времени, чтобы убедиться в том, что
машина разбита. Горючее текло, масло текло, и если бы не штурман,
своевременно пустивший в ход одну новую штуку, мы бы давно погорели.
Правый мотор еще над целью перешел с маленького шага на большой, а потом
на очень большой - можно сказать, на гигантский.
Конечно, у нас были лодочки и можно было приказать экипажу выпрыгнуть
с парашютами. Но эти лодочки мы испытывали под Архангельском, на тихом,
глухом озерке, и то, вылезая из воды, дрожали, как собаки. А здесь под
нами было такое неуютное, покрытое мелкобитым льдом холодное море!
Не буду перечислять тех кратких докладов о состоянии машины, которые
делал мой экипаж. Их было много - гораздо больше, чем мне бы хотелось.
После одного из них, очень печального, штурман спросил:
- Будем держаться, Саня?
Еще бы нет! Мы вошли в облачко, и в двойном кольце радуги я увидел
внизу отчетливую тень нашего самолета. К сожалению, он снижался. Без
всякого повода с моей стороны он вдруг резко пошел на крыло, и если бы
можно было увидеть смерть, мы, без сомнения, увидели бы ее на этой
плоскости, отвесно направленной к морю.
...Сам не знаю как, но я вывел машину. Чтобы облегчить ее, я приказал
стрелку сбросить пулеметные диски. Еще десять минут - и самые пулеметы,
кувыркаясь, полетели в море.
- Держимся, Саня?
Конечно, держимся! Я спросил штурмана, как далеко до берега, и он
ответил, что недалеко, минут двадцать шесть. Конечно, соврал, чтобы
подбодрить меня, - до берега было не меньше чем тридцать.
Не впервые в жизни приходилось мне отсчитывать такие минуты.
Случалось, что, преодолевая страх, я отсчитывал их с отчаянием, со злобой.
Случалось, что они лежали на сердце, как тяжелые круглые камни, и я
тоскливо ждал - когда же, наконец, скатятся в прошлое еще один мучительный
камень-минута!
Теперь я не ждал. С бешенством, с азартом, от которого какое-то
страшное веселье разливалось в душе, я торопил и подталкивал их.
- Дотянем, Саня?
- Конечно, дотянем!
И мы дотянули. В полукилометре от берега, на который некогда было
даже взглянуть, мы плюхнулись в воду и не пошли ко дну, как это ни было
странно, а попали на отмель. Ко всем неприятностям теперь присоединились
ледяные волны, которые немедленно окатили нас с головы до ног. Но что
значили эти волны, и то, что машину мотало с добрый час, пока мы добрались
до берега, и тысяча новых трудов и забот в сравнении с короткой фразой в
очередной сводке Информбюро: "Один наш самолет не вернулся на базу"?
Почему я решил, что это залив Миддендорфа и что, следовательно, мы
сели далеко от жилых мест? Не знаю. Штурману было не до вычислений, и,
пока мы шли над морем, его интересовал единственный курс - берег. Теперь
ему было снова не до вычислений, потому что я приказал закрепить машину, и
мы работали до тех пор, пока не повалились кто где на сухом берегу, между
камней, припекаемых солнцем. Тихо лежали мы, глядя в небо - чистое,
просторное, ни облачка, ни тучки - и думая каждый о своем. Но это свое у
каждого определялось общим чувством: "Победа".
Мы лежали совершенно без сил, трудно было даже стряхнуть с лица
налипший песок, и он сам засыхал под солнцем и отваливался кусками.
Победа. Погасшая трубка лежала у штурмана на груди, он вдруг громко
всхрапнул, и трубка скатилась. Победа. Ничего не надо, только смотреть в
это полное голубизны, сияния, могущества небо и чувствовать под ладонями
теплые гальки. Победа.
Все было победой, даже то, что страшно хотелось есть, а я не мог
заставить себя подняться, чтобы достать из машины бутерброды, которые Анна
Степановна сунула мне на дорогу...
Не стоит рассказывать о том, как мы осматривали машину. Очевидно,
причиной дыма, о котором доложил стрелок, был снаряд, разорвавшийся в
кабине. Если не считать сотни или две пробоин, самолет выглядел вполне
прилично - хотя бы в сравнении с той грудой железа, на которой мне иногда
приходилось садиться. Но у него был один недостаток - он больше не мог
летать, и своими средствами невозможно было привести в порядок моторы.
За обедом - у нас был превосходный обед: на первое суп из сухого
молока, шоколада и сливочного масла, а на второе тот же суп, но уже в
сухом виде, - было решено.
а) закрепить машину там, где она стояла, глубоко врезавшись в
песчаную "кошку", - все равно мы не могли поднять ее на высокий берег;
б) оставить при машине стрелка;
в) идти искать людей и помощь.
Я забыл упомянуть, что еще когда мы тянули над морем, кто-то, кажется
радист, заметил на берегу не то дом, не то деревянную вышку. Она пропала,
едва мы подрулили под берег, - скрылась за поворотом. Возможно, что это
был навигационный знак - то есть прибрежное сооружение, которое очень
редко посещается судами. Тогда нам от него было бы мало толку. А если нет?
Впрочем, можно было и никуда не ходить, а после обеда снова
завалиться между камней, выбрав уютное подветренное местечко, и отдыхать,
глядя на проходящие голубоватые льдины, с которых, звеня и сверкая,
сбегала вода. Но радио, к сожалению, было разбито, и как его ни вертел
упрямый радист, оно было немо, как камень.
Словом, все-таки нужно было идти. Куда? Очевидно, к этому
навигационному знаку, который мог оказаться электромаяком, или туманной
предостерегательной станцией, или еще чем-нибудь в этом роде.
- Но, прежде всего, - сказал я штурману, где мы?
Прошло не меньше четверти часа, прежде чем он ответил на этот вопрос!
Правда, он называл не те координаты, которые назвал я, когда Ледков
спросил, где же, по моему мнению, находятся остатки экспедиции капитана
Татаринова.
Но координаты штурмана были так близки к этой точке - точке, в
которую я ткнул пальцем на карте Ледкова, - что я невольно осмотрелся
вокруг - не увижу ли сейчас в двух шагах, вот за тем камнем, самого
капитана...

 
АдмінДата: Вівторок, 03.05.2011, 12:03 | Повідомлення # 145
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ
ПОСЛЕДНЯЯ СТРАНИЧКА

Глава первая
РАЗГАДКА

Пришлось бы написать еще одну книгу, чтобы подробно рассказать о том,
как была найдена экспедиция капитана Татаринова. В сущности говоря, у меня
было очень много данных - гораздо больше, чем, например, у известного
Дюмон-Дюрвиля, который еще мальчиком с поразительной точностью указал, где
он найдет экспедицию Лаперуза. Мне было даже легче, чем ему, потому что
жизнь капитана Татаринова тесно переплелась с моей и выводы из этих
данных, в конечном счете, касались и его и меня.
Вот путь, которым он должен был пройти, если считать бесспорным, что
он вернулся к Северной Земле, которая была названа им "Землей Марии": от
79°35' широты, между 86-м и 87-м меридианами, к Русским островам и к
архипелагу Норденшельда. Потом - вероятно, после многих блужданий - от
мыса Стерлегова к устью Пясины, где старый ненец встретил лодку на нартах.
Потом к Енисею, потому что Енисей - это была единственная надежда
встретить людей и помощь. Он шел мористой стороной прибрежных островов, по
возможности - прямо...
Мы нашли экспедицию, то есть то, что от нее осталось, в районе, над
которым десятки раз летали наши самолеты, везя почту и людей на Диксон,
машины и товары на Нордвик, перебрасывая геологические партии для розысков
угля, нефти, руды. Если бы капитан Татаринов теперь добрался до устья
Енисея, он встретил бы десятки огромных морских судов. На островах, мимо
которых он шел, он увидел бы теперь электрические маяки и радиомаяки, он
услышал бы наутофоны, громко гудящие во время тумана и указывающие путь
кораблям. Еще триста-четыреста километров вверх по Енисею, и он увидел бы
Заполярную железную дорогу, соединяющую Дудинку с Норильском. Он увидел бы
новые города, возникшие вокруг нефтяных промыслов, вокруг шахт и
лесозаводов.
Выше я упомянул, что с первых дней на Севере я писал Кате. Груда не
отправленных писем осталась на Н., я надеялся, что мы вместе прочтем их
после войны. Эти письма стали чем-то вроде моего дневника, который я вел
не для себя, а для Кати. Приведу из него лишь те места, в которых
говорится о том, как была открыта стоянка.
1. "...Я был поражен, узнав, как близко подступила жизнь к этому
месту, которое казалось мне таким бесконечно далеким. В двух шагах от
огромной морской дороги лежит оно, и ты была совершенно права, когда
говорила, что "отца не нашли лишь потому, что никогда не искали". Между
маяком и радиостанцией проведена телефонная линия, и не временная, а
постоянная, на столбах. Горнорудные разработки ведутся в десяти километрах
к югу, так что если бы мы не открыли стоянку, через некоторое время
шахтеры наткнулись бы на нее.
...Штурман первый поднял с земли кусок парусины. Ничего
удивительного! Мало ли что можно найти на морском берегу! Но это была
парусиновая лямка, в которую впрягаются, чтобы тащить нарты. Потом стрелок
нашел алюминиевую крышку от кастрюли, измятую жестянку, в которой лежали
клубки веревок, и тогда мы разбили ложбину от холмов до гряды на несколько
квадратов и стали бродить - каждый по своему квадрату...
Я где-то читал, как по одной надписи, вырезанной на камне, ученые
открыли жизнь целой страны, погибшей еще до нашей эры. Так постепенно
стало оживать перед нами это место. Я первый увидел брезентовую лодку, то
есть, вернее, понял, что этот сплющенный блин, боком торчащий из размытой
земли, - лодка, да еще поставленная на сани. В ней лежали два ружья,
какая-то шкура, секстант и полевой бинокль, все заржавленное,
заплесневелое, заросшее мхом. У гряды, защищающей лагерь с моря, мы нашли
разную одежду, между прочим расползшийся спальный мешок из оленьего меха.
Очевидно, здесь была разбита палатка, потому что бревна плавника лежали
под углом, образуя вместе со скалой закрытый четырехугольник. В этой
"палатке" мы нашли корзинку из-под провизии с лоскутом парусины вместо
замка, несколько шерстяных чулок и обрывки белого с голубым одеяла. Мы
нашли еще топор и "удочку" - то есть бечевку, на конце которой был
привязан самодельный крючок из булавки. Часть вещей валялась около
"палатки" - спиртовая лампочка, ложка, деревянный ящичек, в котором лежало
много всякой всячины и, между прочим, несколько толстых, тоже самодельных,
парусных игл. На некоторых вещах еще можно было разобрать круглую печать
"Зверобойная шхуна "Св. Мария" или надпись "Св. Мария". Но этот лагерь был
совершенно пуст - ни живых, ни мертвых".
2. "...Это была самодельная походная кухня - жестяной кожух, в
который было вставлено ведро с крышкой. Обычно под такое ведро подставляют
железный поддонок, в котором горит медвежье или тюленье сало. Но не
поддонок, а обыкновенный примус стоял в кожухе; я потряс его - и
оказалось, в нем еще был керосин. Попробовал накачать - и керосин побежал
тонкой струйкой. Рядом мы нашли консервную банку с надписью: "Борщ
малороссийский. Фабрика Вихорева. Санкт-Петербург, 1912". При желании
можно было вскрыть этот борщ и подогреть его на примусе, который пролежал
в земле около тридцати лет".
3. "...Мы вернулись в лагерь после безуспешных поисков по направлению
к Гальчихе. На этот раз мы подошли к нему с юго-востока, и холмы, которые
казались нам однообразно волнистыми, теперь предстали в другом,
неожиданном виде. Это был один большой скат, переходящий в каменистую
тундру и пересеченный глубокими ложбинами, как будто вырытыми человеческой
рукой. Мы шли по одной из этих ложбин, и никто сначала не обратил внимания
на полу развалившийся штабель плавника между двумя огромными валунами.
Бревен было немного, штук шесть, но среди них одно отпиленное. Отпиленное
- это нас поразило! До сих пор мы считали, что лагерь был расположен между
скалистой грядой и холмами. Но он мог быть перенесен, и очень скоро мы
убедились в этом.
Трудно даже приблизительно перечислить все предметы, которые были
найдены в этой ложбине. Мы нашли часы, охотничий нож, несколько лыжных
палок, два одноствольных ружья системы "Ремингтон", кожаную жилетку,
трубочку с какой-то мазью. Мы нашли полу истлевший мешок с фотопленками. И
наконец - в самой глубокой ложбине мы нашли палатку, и под этой палаткой,
на кромках которой еще лежали бревна плавника и китовая кость, чтобы ее не
сорвало бурей, под этой палаткой, которую пришлось вырубать изо льда
топорами, мы нашли того, кого искали...
Еще можно было догадаться, в каком положении он умер, - откинув
правую руку в сторону, вытянувшись и, кажется, прислушиваясь к чему-то. Он
лежал ничком, и сумка, в которой мы нашли его прощальные письма, лежала у
него под грудью. Без сомнения, он надеялся, что письма лучше сохранятся,
прикрытые его телом".
4. "...Не было и не могло быть надежды, что мы увидим его. Но пока не
была названа смерть, пока я не увидел ее своими глазами, все светила в
душе эта детская мысль. Теперь погасла - но ярко загорелась другая: не
случайно, не напрасно искал я его - для него нет и не будет смерти. Час
назад пароход подошел к электромаяку, и моряки, обнажив головы, перенесли
на борт гроб, покрытый остатками истлевшей палатки. Салют раздался, и
пароход в знак траура приспустил флаг. Я один еще брожу по опустевшему
лагерю "Св. Марии" и вот пишу тебе, мой друг, родная Катя. Как бы мне
хотелось быть сейчас с тобою! Скоро тридцать лет, как кончилась эта
мужественная борьба за жизнь, но я знаю, что для тебя он умер только
сегодня. Как будто с фронта пишу я тебе - о друге и отце, погибшем в бою.
Скорбь и гордость за него волнуют меня, и перед зрелищем бессмертия
страстно замирает душа..."

 
АдмінДата: Вівторок, 03.05.2011, 12:04 | Повідомлення # 146
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава вторая
САМОЕ НЕВЕРОЯТНОЕ

"Как бы мне хотелось быть сейчас с тобою", - я читал и перечитывал
эти слова, и они казались мне такими холодными и пустыми, как будто в
пустой и холодной комнате я говорил со своим отражением. Катя была нужна
мне, а не этот дневник - живая, умная, милая Катя, которая верила мне и
любила меня. Когда-то, потрясенный тем, что она отвернулась от меня на
похоронах Марьи Васильевны, я мечтал о том, что приду к ней, как Овод, и
брошу к ее ногам доказательства своей правоты. Потом я сделал то, что весь
мир узнал об ее отце и он стал национальным героем. Но для Кати он остался
отцом - кто же, если не она должна была первая узнать о том, что я нашел
его? Кто же, если не она говорила мне, что все будет прекрасно, если
сказки, в которые мы верим, еще живут на земле? Среди забот, трудов и
волнений войны я нашел его. Не мальчик, потрясенный туманным видением
Арктики, озарившим его немой, полусознательный мир, не юноша, с молодым
упрямством стремившийся настоять на своем, - нет, зрелый, испытавший все
человек, я стоял перед открытием, которое должно было войти в историю
русской науки. Я был горд и счастлив. Но что мог я сделать с моим сердцем,
которое томилось горьким чувством, что все могло быть иначе!
Лишь в конце января я вернулся в полк. На следующий день меня вызвал
командующий Северным флотом.
...Никогда не забуду этого утра - и вовсе не потому, что своими
бледными и в то же время смелыми красками оно представилось мне как бы
первым утром на земле. Для Крайнего Севера это характерное чувство. Но
точно ожидание какого-то чуда стеснило мне грудь, когда, покурив и
поболтав с командиром катера, я поднялся и встал на палубе среди тяжелого,
разорванного тумана. То заходил он на палубу, то уходил, и между его
дикими клочьями показывалась над сопками полная луна с вертикальными,
вверх и вниз, снопами. Потом она стала ясная, как бы победившая все
вокруг, но побледневшая, обессилевшая, когда оказалось, что мы идем к
утреннему, розовому небу. Через несколько минут она в последний раз
мелькнула среди проносящегося, тающего тумана, и голубое, розовое, снежное
утро встало над Кольским заливом.
Мы вошли в бухту, и такой же, как это утро, белый, розовый, снежный
городок открылся передо мной.
Он был виден весь, как будто нарочно поставленный на серый высокий
склон с красивыми просветами гранита. Белые домики с крылечками, от
которых в разные стороны разбегались ступени, были расположены линиями,
одна над другой, а вдоль бухты стояли большие каменные дома, построенные
полукругом. Потом я узнал, что они так и назывались - циркульными, точно
гигантский циркуль провел этот полукруг над Екатерининской бухтой.
Поднявшись на высокую лестницу, которая вела под арку, перекинутую
между этими домами, я увидел бухту от берега до берега, и непонятное
волнение, которое все утро то пробуждалось, то утихало в душе, вновь
овладело мною с какой-то пронзительной силой. Бухта была темно-зеленая,
непроницаемая, лишь поблескивающая от света неба. Что-то очень далекое,
южное, напоминающее высокогорные кавказские озера, было в этой замкнутости
берегов, - но на той стороне убегали сопки, покрытые снегом, и на их
ослепительном фоне лишь кое-где был виден тонкий черный рисунок каких-то
невысоких деревьев.
Я не верю в предчувствия, но это слово невольно пришло мне в голову,
когда, пораженный красотой Полярного и Екатерининской бухты, я стоял у
циркульного дома. Точно это была моя родина, которую до сих пор я лишь
видел во сне и напрасно искал долгие годы, - таким явился передо мной этот
город. И в радостном возбуждении я стал думать, что здесь непременно
должно произойти что-то очень хорошее для меня и даже, может быть, самое
лучшее в жизни.
В штабе еще никого не было. Я пришел до начала занятий. Ночной
дежурный сказал, что, насколько ему известно, мне приказано явиться к
десяти часам, а сейчас половина восьмого.
Не знаю отчего, но с облегчением, точно это было хорошо, что еще
половина восьмого, я вышел и снова стал смотреть на бухту из-под арки
циркульного дома.
Все изменилось, пока я был в штабе: бухта стала теперь серая, строгая
между серых, строгих берегов, и в глубине перспективы медленно двигался к
Полярному какой-то разлапый пароходик. Мне захотелось взглянуть, как он
будет подходить, и я перешел на другую лестницу, которая поворачивала под
углом, переходя в просторную площадку.
Это был один из двух пассажирских пароходов, ходивших между
Мурманском и Полярным. Очередь к патрулю, проверявшему документы,
выстроилась на сходнях. Среди моряков, сошедших на берег, было несколько
штатских и даже три или четыре женщины с корзинками и узлами...
Без сомнения, это осталось от тех печальных времен, когда, убежав от
Гаера Кулия, я подолгу сиживал на пристани у слияния Песчинки и Тихой.
Подходил пароход, канат летел с борта, матрос ловко, кругами закидывал его
на косую торчащую стойку, сразу много людей появлялось на пристани, так
что она даже заметно погружалась в воду, - и никому из этих шумных,
веселых, отлично одетых людей не было до меня никакого дела. Когда бы
потом в жизни я ни видел радостную суматоху приезда, ощущение
заброшенности и одиночества неизменно возвращалось ко мне.
Но на этот раз, вероятно потому, что это был совсем другой приезд,
зимний, и на берег сошли совсем другие, озабоченные, военные люди, я не
испытал подобного чувства.
Очень странно, но, как все, что я видел в Полярном, мне был приятен
этот старенький пароход, и нетерпеливая очередь, заполнившая сходни, и
одинокие фигуры, идущие по берегу к домику, где нужно было
зарегистрировать командировки. Все это относилось к моему ожиданию самого
лучшего в жизни, но, как и почему - этого я бы не мог объяснить.
Еще рано было возвращаться в штаб, и я пошел искать доктора, но не в
госпиталь, а на его городскую квартиру.
Конечно, он жил в одном из этих белых домиков, расположенных линиями,
одна над другой. С моря они показались мне куда изящнее и стройнее. Вот и
первая линия, а мне нужно на пятую линию, семь.
Как ненцы, я шел и думал обо всем, что видел. Англичане в смешных
зимних шапках, похожих на наши ямщицкие, и в балахонах защитного цвета
обогнали меня, и я подумал о том, что по этим балахонам видно, как плохо
представляют они себе нашу зиму. Мальчик в белой пушистой шубке, серьезный
и толстый, шел с лопаткой на плече, усатый моряк подхватил его, немного
пронес, и я подумал о том, что, наверное, в Полярном очень мало детей.
Ничем не отличался этот дом на пятой линии, семь, от любого соседа по
правую и левую руку, разве что на лестнице его был настоящий каток, сквозь
который едва просвечивали ступени. С размаху я взбежал на крыльцо.
Какие-то моряки вышли в эту минуту, я столкнулся с ними, и один из них,
осторожно скользя по катку, сказал, что "неспособность разобраться в
обстановке полярной ночи указывает на недостаток в организме витаминов".
Это были врачи. Несомненно, Иван Иваныч жил в этом доме.
Зайдя в переднюю, я толкнул одну дверь, потом другую. Обе комнаты
были пустые, пропахшие табаком, с открытыми койками и по-мужски
разбросанными вещами, и в обеих было что-то гостеприимное, точно хозяева
нарочно оставили открытыми двери.
- Есть тут кто?
Нечего было и спрашивать. Я вернулся на улицу. Баба с подоткнутым
подолом терла снегом босые ноги - я спросил у нее, точно ли этот дом номер
семь.
- А вам кого?
- Доктора Павлова.
- Он, верно, спит еще, - сказала баба. - Вы обойдите, вон его окно. И
стукните хорошенько!
Проще было постучать доктору в дверь, но я почему-то послушался и
подошел к окну. Дом стоял на косогоре, и это окно на задней стороне
приходилось довольно низко над землей. Оно было в инее, но, когда я
постучал и стал всматриваться, прикрыв глаза ладонью, мне почудились
очертания женской фигуры. Казалось, женщина стояла, склонившись над
корзиной или чемоданом, а теперь выпрямилась, когда я постучал, и подошла
к окну. Так же, как я, она поставила ладонь козырьком над глазами, и
сквозь дробящийся гранями иней я увидел чье-то тоже дробящееся за мутным
стеклом лицо.
Женщина шевельнула губами. Она ничего не сделала, только шевельнула
губами. Она была почти не видна за снежным, матовым, мутным стеклом. Но я
узнал ее. Это была Катя.

 
АдмінДата: Вівторок, 03.05.2011, 12:07 | Повідомлення # 147
Найголовніший
Група: Администраторы
Повідомлень: 174
Репутація: 2
Статус: Offline
Глава третья
ЭТО БЫЛА КАТЯ

Как рассказать о первых минутах нашей встречи, о беспамятстве, с
которым я вглядывался в ее лицо, целовал и снова вглядывался, начинал
спрашивать и перебивал себя, потому что все, о чем я спрашивал, было
давно, тысячу лет назад, и как бы ни было страшно то, что она мучилась и
умирала от голода в Ленинграде и перестала надеяться, что увидит меня, но
все это прошло, миновало, и вот она стоит передо мной, и я могу обнять ее,
- господи, этому невозможно поверить!
Она была бледна и очень похудела, что-то новое появилось в лице,
потерявшем прежнюю строгость.
- Катька, да ты постриглась!
- Давно, еще в Ярославле, когда болела.
Она не только постриглась, она стала другая, но сейчас я не хотел
думать об этом, - все летело, летело куда-то - и мы, и эта комната,
совершенно такая же, как две соседние, с разбросанными вещами, с открытым
Катиным чемоданом, из которого она что-то доставала, когда я постучал, с
доктором, который, оказывается, все время был здесь же, стоял в углу,
вытирая платком бороду, а потом стал уходить на цыпочках, но я его не
пустил. Но главное, самое главное - все время я забывал о нем! - Катя в
Полярном! Как это вышло, что Катя оказалась в Полярном?
- Господи, да я писала тебе каждый день! Мы на час разошлись в
Москве. Когда ты заходил к Вале Жукову, я стояла на Арбате в очереди за
хлебом.
- Не может быть!
- Ты оставил ему письмо, я сразу побежала искать тебя - но куда? Кто
же мог думать, что ты пойдешь к Ромашову!
- Откуда ты знаешь, что я пошел к Ромашову?
- Я все знаю, все! Милый мой, дорогой!
Она целовала меня.
- Я тебе все расскажу.
И она рассказала, что Вышимирский, перепуганный насмерть, разыскал
Ивана Павлыча и объявил ему, что я арестовал Ромашова.
- Но кто этот контр-адмирал Р.? Я писала ему для тебя, потом лично
ему - никакого ответа! Ты не знал, что едешь сюда? Почему я должна была
писать ему для тебя?
- Потому что у меня не было своего адреса... Из Москвы я поехал
искать тебя.
- Куда?
- В Ярославль. Я был в Ярославле. Я уже собрался в Новосибирск, когда
получил назначение.
- Почему ты не написал Кораблеву, когда приехал сюда?
- Не знаю. Боже мой, неужели это ты? Ты - Катя?
Мы ходили обнявшись, натыкаясь на вещи, и снова все спрашивали -
почему, почему, и этих "почему" было так же много, как много было причин,
которые разлучили нас под Ленинградом, провели по соседним улицам в
Москве, а теперь столкнули в Полярном, куда я только что приехал впервые и
где еще полчаса назад невозможно было вообразить мою Катю!
О том, что я нашел экспедицию, она узнала из телеграммы ТАСС,
появившейся в центральных газетах. Она снеслась с доктором, и он помог ей
получить пропуск в Полярное. Но они не знали, куда мне писать, - да если
бы это и было известно, едва ли дошли бы до стоянки экспедиции капитана
Татаринова их телеграммы и письма!
Доктор куда-то исчез, потом вернулся с горячим чайником и не то что
остановил эту скорость, с которой все летело куда-то вперед, а хоть
посадил нас рядом на диван и стал угощать какими-то железными сухарями.
Потом он притащил бидон со сгущенным молоком и поставил его на стол,
извинившись за посуду.
Потом ушел. Я больше не задерживал его, и мы остались одни в этом
холодном доме, с кухней, которая была завалена банками от консервов и
грязной посудой, с передней, в которой не таял снег. Почему мы оказались в
этом доме, из окон которого видны сопки и видно, как тяжелая вода важно
ходит между обрывистыми снежными берегами? Но это было еще одно "почему",
на которое я не старался найти ответа.
Уходя, доктор сунул мне какую-то электрическую штуку, я сразу забыл о
ней и вспомнил, когда, засмеявшись чему-то, заметил, что у меня, как у
лошади на морозе, изо рта валит густой, медленно тающий пар. Эта штука
была камином, очевидно местной конструкции, но очень хорошим, судя по
тому, как он бодро, хрипло гудел до утра. Очень скоро в комнате стало
тепло. Катя хотела прибрать ее, но я не дал. Я смотрел на нее. Я крепко
держал ее за руки, точно она могла так же внезапно исчезнуть, как
появилась...
Еще идя к доктору, я заметил, что погода стала меняться, а теперь,
когда вышел из дому, потому что было уже без четверти десять, прежний
холодный, звенящий ветер упал, воздух стал непрозрачный, и мягкий снег
повалил тяжело и быстро - верные признаки приближения пурги.
К моему изумлению, в штабе уже знали о том, что приехала Катя. Знал и
командующий - почему бы иначе он встретил меня улыбаясь? Очень кратко я
доложил ему, как был потоплен рейдер, и он не стал расспрашивать, только
сказал, что вечером мне предстоит рассказать об этом на военном совете.
Экспедиция "Св. Марии" - вот что интересовало его!
Я начал сдержанно, неловко - хотя самая странность того, что
экспедиция была найдена во время выполнения боевого задания, вовсе не
показалась бы странностью тому, кто знал мою жизнь. Каким же образом в
двух словах передать эту мысль командующему флотом? Но он слушал с таким
вниманием, с таким искренним, молодым интересом, что, в конце концов, я
махнул рукой на эти "два слова", - начал рассказывать попросту, - и вдруг
получилось именно так, как все это действительно было.
Мы расстались наконец, и то лишь потому, что адмирал вспомнил о
Кате...
Не знаю, сколько времени я провел у него, должно быть час или немного
больше, а между тем, выйдя, я не нашел Полярного, которое скрылось в
кружении летящего, слепящего, свистящего снега.
Хорошо, что я был в бурках, - и то пришлось выше колен поднять
отвороты. Какие там линии - и в помине не было линий! Лишь фантастическое
воображение могло представить, что где-то за этими черными тучами
сталкивающегося снега стоят дома и в одном из них, на пятой линии, семь,
Катя кладет твердые, как железо, галеты на камин, чтобы отогреть их, по
моему совету. Конечно, я добрался до этого дома. Самым трудным оказалось
узнать его - за полчаса он стал похож на сказочную избушку, скосившуюся
набок и заваленную снегом по окна. Как бог пурги, ввалился я в переднюю, и
Кате пришлось обметать меня веником, начиная с плеч, на которых выросли и
примерзли высокие ледяные нашлепки.
...Уже все, кажется, было переговорено, уже дважды мы наткнулись на
прощальные письма капитана, - я привез их в Полярное, хотел показать
доктору; другие материалы экспедиции остались в полку. Но мы обошли эти
письма и все, что было связано с ними, точно почувствовав, что в счастье
нашей встречи об этом еще нельзя говорить.
Уже Катя рассказала, какой стал Петенька, - смуглый и чуть-чуть
косит, одно лицо с покойной сестрой. Уже мы посоветовались, что делать с
бабушкой, которая поссорилась с директором Перышкиным и сняла в колхозе
"отдельную квартиру". Уже я узнал, что большой Петя был снова ранен и
награжден и вернулся на фронт - в Москве Катя случайно познакомилась с
командиром его батальона, Героем Советского Союза, и тот сказал, что Петя
"плевал на эту смерть" - слова, поразившие Катю. И о Варе Трофимовой я
узнал, что если все будет, как думает Катя, "для них обоих это счастье и
счастье". Уже изменилось что-то в комнате - иначе, удобнее расположились
вещи, точно были благодарны Кате за то, что в мужской, холодной комнате
доктора стало тепло. Уже прошло пять или шесть часов с тех пор, как
произошла эта чудная, бесконечно важная для меня перемена, - весь мир
нашей семейной жизни, покинувший нас так надолго, на полтора страшных
года, вернулся наконец, - а я все еще не мог привыкнуть к мысли, что Катя
со мною.
- Знаешь, о чем я думал чаще всего? Что я мало любил тебя и забывал о
том, как тебе трудно со мною.
- А я думала, как тебе было трудно со мною. Когда ты уезжал и я
волновалась за тебя, со всеми тревогами, заботами, страхом, это было
все-таки счастье.
Мы говорили, и она еще продолжала что-то устраивать, как всегда в
гостиницах, даже в поездах, везде, где мы бывали вдвоем. Это была привычка
женщины, постоянно переезжающей с мужем с места на место, - и с какою
жалостью, нежностью, раскаянием я почувствовал Катю в этой печальной
привычке!
Потом пришел сосед, тот самый моряк, который сказал, что я неспособен
разобраться в обстановке полярной ночи, - толстый, низенький, красный
человек и великолепный едок - в этом мы убедились немного позднее.
Он зашел познакомиться и с первого слова объявил, что он - коллега
Ивана Ивановича, приехавший в Полярное, чтобы испытать на подводных лодках
какие-то спасательные приборы. Вечером он собирался в Мурманск, но
проклятая пурга спутала все расчеты.
- Не дают "добро", - сказал он со вздохом, - так что больше ничего не
остается, как закусить и выпить:
У Ивана Ивановича были вино и консервы, но он сказал, что это не то,
и принес свои вино и консервы. Пыхтя, он открыл консервы и, зачем-то
засучив рукава, стал подогревать их на камине. Мы с Катей что-то ели весь
день, и он, не очень огорчившись нашим отказом, сам быстро, аппетитно все
съел и выпил. Он уже знал от доктора, что мы потеряли и нашли друг друга,
и поздравил нас, а потом объявил, что знает тысячи подобных историй.
- И это еще удачно, что ни вы, ни мадам не жалеете о холостой жизни,
- поучительно сказал он. - Да-с, бывает и так!
Не помню, о чем еще мы болтали, только помню, что оттого, что, кроме
нас, был кто-то чужой, еще острее чувствовалось счастье.
Потом он ушел и весь вечер звонил в порт - не дают ли "добро"? Но
какое уж там "добро", когда пурга еще только что пошла бродить-гулять над
Баренцевым морем! Даже в доме окна начинали внезапно дрожать, точно кто-то
тряс их снаружи, стучась то робко, то смело.
Мы были одни. Я не мог насмотреться на Катю. Боже мой, как я
стосковался по ней! Я все забыл! Я забыл, например, как она убирает волосы
на ночь - заплетает косички. Теперь волосы отрасли еще мало, и косички
вышли коротенькие, смешные. Но все-таки она заплела их, открыв маленькие,
красивые уши, которые я тоже забыл.
Опять мы говорили, теперь шепотом, и совсем о другом - после того,
как долго молчали. Это другое было Ромашов.
Не помню, где я читал о палимпсестах, то есть старинных пергаментах,
с которых позднейшие писцы стирали текст и писали счета и расписки, но
через много лет ученые открывали первоначальный текст, иногда
принадлежавший перу гениальных поэтов.
Это было похоже на палимпсест, когда Катя рассказала мне, что, по
словам Ромашова, произошло в осиновой роще, а затем я, как резинкой, стер
эту ложь и под ней проступила правда. Я понял и объяснил ей тот сложный,
подлый ход в его подлой игре, который он сделал дважды - сперва для того,
чтобы показать Кате, что он спас меня, а потом - чтобы доказать мне, что
он спас Катю.
Слово в слово я передал ей наш последний разговор на Собачьей
Площадке, и Катя была поражена признанием Ромашова - признанием,
объяснившим мои неудачи и раскрывшим загадки, которые всегда тяготили ее.
- И ты все записал?
- Да. Изложил, как в протоколе, и заставил его подписаться.
Я повторял его рассказ о том, как всю жизнь он следил за мной,
мучаясь от зависти, со школьных лет тяготившей его пустую, беспокойную
душу. Но о великолепном Катином портрете над его столом я ничего не
сказал. Я не сказал, потому что эта любовь была оскорбительна для нее.
Она слушала меня, и у нее было мрачное лицо, а глаза горели,
горели... Она взяла мою руку и крепко прижала к груди. Она была бледна от
волнения. Она ненавидела Ромашова вдвое и втрое, может быть, за то, о чем
я не хотел говорить. А для меня он был далек и ничтожен, и мне было весело
думать, что я победил его...
Все еще спрашивал толстый доктор, дают ли "добро", и по-прежнему не
давали "добро", потому что по-прежнему не унималась, рвалась, рассыпалась
снежным зарядом пурга. И к нам заглянула она на Рыбачий и к немцам, гоня
волну на их суда, спрятавшиеся в норвежских фиордах. Не дают "добро",
закрыт порт, шторм девять баллов.
Спит жена, положив под щеку ладонь, красивая и умная, которая, не
знаю за что, навсегда полюбила меня. Она спит, и можно долго смотреть на
нее и думать, что мы одни и что хотя скоро кончится эта недолгая
счастливая ночь, а все-таки мы отняли ее у этой дикой пурги, которая
ходит-гуляет над миром.
Мне нужно было вставать в шестом часу, я упросил Катю, чтобы она
позволила мне не будить ее, и мы даже простились накануне. Но, когда я
открыл глаза, она уже мыла посуду, в халатике, и прислоняла мокрые тарелки
к камину. Она знала, где я служу, но мы не говорили об этом. Только когда
я заторопился и встал, оставив недопитый стакан, она спросила, как бывало
прежде, беру ли я с собой парашют. Я сказал, что беру.
Мы вышли с толстым доктором. Пурга улеглась, и весь город был в
длинных, протянувшихся вдоль дорог, круто срезанных снежных дюнах.

 
qazxcv123456Дата: Понеділок, 14.11.2011, 23:52 | Повідомлення # 148
Новачок
Група: Пользователи
Повідомлень: 5
Репутація: 0
Статус: Offline
Я так зрозумів що адміну небуло чим наповнити сайт і він вирішив тут запостити цілу книжку
 
Форум Христинівки. Спілкування онлайн бібліотека Наконечний » Місто Христинівка та район » Христинівка в літературі » Вениамин Каверин. Два капитана
Сторінка 10 з 10«128910
Пошук:

Використання матерiалiв сайту "Провінційне містечко Христинівка" дозволяється за умови посилання (для iнтернет-видань - гiперпосилання) на www.khrystynivka.com
Передрук, копiювання або вiдтворення iнформацiї, що мiстить підпис "Олександр Неситов" у будь-якiй формi суворо забороняється. Дозвіл на публікацію даних матеріалів можна отримати звернувшись безпосередньо до автора.
Адміністрація сайту може не розділяти думку авторів публікацій і не несе відповідальності за розміщені матеріали, коментарі користувачів, за достовірність приватних оголошень, привітань та реклами.
Copyright "Провінційне містечко" © 2009-2016